i know i don't know you (but there's somewhere i've seen you before)

Пять лет Бетонные стены выглядят не совсем приветливо. Он поднимает голову наверх, и все, что он может видеть, – это серое, устрашающее здание, которое, кажется, хочет задушить его прежде, чем он войдет внутрь. И, когда он проходит через большие ворота под присмотром мужчин, одетых в идентичные черные костюмы с одинаково мрачным выражением лица, он понимает, что здесь он никогда не будет чувствовать себя как дома. Но и его дом перестал быть таковым уже очень и очень давно. По крайней мере, здесь он в безопасности. Шесть лет Проходят месяцы, а люди в зеленой форме по-прежнему проводят свои эксперименты, наблюдая и изучая его, словно он самый увлекательный экспонат в музее, а не обычный человек. Он знает, что он не один здесь. Врачи твердят, что есть и другие, подобные ему, и что большинство из них — это дети. Его возраста. Но он не видел ни одного из них. До сих пор он разговаривал только со взрослыми, которые выглядят всегда такими серьезными и устрашающими, задавая ему огромное количество вопросов, что не имеет вообще никого смысла. Ему одиноко и страшно, и он хочет друга, который мог бы понять, что он пережил. Тут есть мужчина, Рендэлл, который, кажется, добрее, чем остальные неприветливые сотрудники. Иногда он играет с Томасом в шахматы — как правило, по вечерам, когда он приносит обед и мальчику разрешено вернуться в свою комнату после всех тестов. Из всего этого Томас может сделать вывод, что доброта этого мужчина настоящая, но он не знает, может ли доверять ему. Здесь все целеустремленные и сосредоточенные на своей работе, и сострадание никогда не являлось их приоритетом. Как-то Рендэлл рассказывает Томасу о девушке, умной и маленькой, которая находится тут в течение двух лет и так же чувствует себя одинокой. Ей тоже не нравится постоянно общаться только со взрослыми, как уверяет его Рэндэлл с заговорщической улыбкой, и Томас не знает, что делать с этой информацией и зачем вообще Ренделл вдруг отвечает на вопросы, которых он и не задавал. - Ты скоро с ней встретишься, – объясняет он, не грубо, но таким тоном, что становится понятно: он больше ничего не может рассказать. Сердце Томаса вот-вот выпрыгнет из груди, и в течение нескольких дней оно болезненно мечется между паникой и радостью. * * * Тереза постоянно зовет его ребенком и иногда ведет себя так, словно она его строгая мать, пока Томас не напоминает ей, что она старше него всего лишь на несколько месяцев. Но, тем не менее, с ней легко и просто разговаривать, и уже совсем скоро Томас может произнести что-то большее, чем «П.О.Р.О.К – это хорошо». Тереза позволяет ему говорить, она выслушивает его и поддерживает, потому что она тоже потеряла свою семью из-за Вспышки. Она знает это чувство и понимает, как это больно. Она прекрасно знает, каково это – понимать, что ты другой. Восемь лет Их называют Элитой. Он не совсем понимает, что это значит и почему он, Тереза, Эрис и Рейчел выбраны для этого, но он уже не думает, что это страшно. Головные боли все еще мучают его, но слабее прежнего. Не то чтобы Томас не мог справиться с небольшой болью: просто остальные ребята тоже не жалуются. "Все это для благих целей", — напоминает он себе. Они собираются найти лекарство. * * * Иногда он может слышать их. Детей, чьи лица он видел только на фотографиях в их личных делах и с которыми он не имеет права ни играть, ни разговаривать. Это для его же блага, если верить тому, что отвечают ему, когда он спрашивает, почему он занимается отдельно от остальных. Он бы не смог научиться всему тому, что он знает, если бы другие ребята его отвлекали, и поэтому он должен сосредотачиваться на учебе. Ему не нужно было напрягать память, чтобы запоминать и понимать ту кучу информации, что вываливали на него каждый день. Его учителя постоянно говорили ему, что он очень умный. То же самое они говорят и Терезе. Он знает это, потому что они часто говорили об этом. Это было их маленьким актом неповиновения – делиться друг с другом своими секретами каждый раз, когда им становилось скучно или они были слишком разочарованы политикой П.О.Р.О.К.А, чтобы притворяться, что они не хотят встретиться с другими ребятами хотя бы один раз. Но, по-видимому, они оба особенные. Чтобы это ни значило. * * * После того как его, наконец, допускают к наблюдению за объектами, он запоминает все, что можно было бы выучить о них, и он никогда не был так сильно заинтересован в чем-то. Он смотрит на мониторы в течение нескольких часов, приходя в восторг от маленькой группы мальчиков. Они все очень умные, физически здоровые и интересные, но Томас не может не заметить, что некоторые их них отличаются от остальных. - Будущие лидеры, – говорит мисс МакВой, стоя позади Томаса и Терезы, показывая тем самым, что они следят за их изучением вверенной им группы. Томасу интересно, зачем им нужно такое количество лидеров для эксперимента, но он ничего не спрашивает об этом, будучи хорошо осведомленным о том, что это абсолютно бессмысленно. Он никогда не получит ответов, которые ему нужны. Но часть его отказывается обманываться сложными беспристрастными терминами и на мгновение, все, что он может видеть, как мальчики вместе веселятся, занимаются спортом, делятся на команды и дают друг другу глупые прозвища. Что-то внутри него начинает тоскливо болеть, и когда он рискует посмотреть на Эриса и Рейчел, которые следят за группой В в другой части комнаты, он понимает, что не только его сердце болезненно сжимается. Он обменивается взглядами с Эрисом, словно бы говоря друг другу «Я знаю», но потом мисс МакВой прочищает горло и момент исчезает. Десять лет Канцлер Андерсон сообщает Томасу о следующем этапе испытаний. Оглядываясь назад, Томас думает, что он должен был отреагировать немного с меньшим энтузиазмом, услышав эту новость, но это не имеет никакого значения, говорит он себе, вздыхая, чтобы успокоиться, когда он смотрит на трех мальчиков в комнате. Томас не знает их как таковых, но думает, что на данный момент он знает о них больше, чем они о нем. Темнокожий парень несет на спине маленького блондина, и они оба смеются над своим азиатским другом, который широко размахивает руками и безостановочно болтает. Его глаза закрыты, и Томас не удивляется, что его не замечают — его, сидящего на одной из нижних коек, — но это все равно не останавливает его от вскрика, когда этот парень почти падает к нему на колени. - Ой, упс. Извини, не заметил тебя здесь, – извиняется он, неловко почесывая заднюю сторону шеи, но потом выражение его лица становится подозрительным. – Секундочку, что ты делаешь на кровати Алби? И кто ты, чувак? Темнокожий парень подходит ближе и дает своему другу небольшой подзатыльник. - Минхо, серьезно, – вздыхает он, а затем разворачивается, чтобы улыбнуться Томасу. – Извини Минхо за это, он не виноват, что у золотой рыбки память лучше, чем у него. Ты Томас, не так ли? Они рассказывали нам о тебе на прошлой неделе, мы просто не знали, когда ты приедешь, и Минхо решил, что он может раскидать свои шмотки, но мы быстро наведем тут порядок. Я Алби, кстати. А он, – Алби показывает на светловолосого мальчика, который коротко улыбается ему, – Исаак. - Ньют, – кривясь, поправляет его блондин, что заставляет Томаса невольно улыбнуться. – Никто не зовет меня Исааком, мне не нравится это имя. Алби закатывает глаза и снова вздыхает, но Томас успевает заметить, как уголки его губ слегка дергаются в полуулыбке, когда он поворачивается к Ньюту. - Это то, что я и собирался сказать. Ньют показывает ему язык, и сразу после этого Минхо запрыгает ему на спину, роняя их обоих на пол. Томас уверен, он никогда не чувствовал себя настолько чужим. Заставив себя успокоиться, он представляет себя, потому что ему кажется, что это нужно сделать, даже если мальчики, очевидно, уже знают его имя. Он наблюдает за тем, как они собирают разбросанные по койкам вещи, небрежно засовывая их в шкаф, а потом начинает объяснять, что отныне он будет их новым соседом, передавая речь канцлера слова в слово – изоляция повлияет на модель поведения, что отразится на результатах теста. Для того, чтобы ему нормально развиваться, Томас должен взаимодействовать с другими объектами. - Что на самом деле является простым завуалированным способом сообщить нам об очередном чертовом эксперименте, – замечает Ньют мягким голосом, украшенным толикой британского акцента. Он поднимается на верхнюю койку и быстро спускается вниз с перекинутыми через шею джинсами и двумя толстовками в руках. Уставившись на Томаса своими огромными карими глазами, он пожимает узкими плечами и улыбается, от чего возле глаз появляются крошечные морщинки. – Но это не так важно, да? По крайней мере, ты больше не один. Мы будем твоими друзьями, Томми. Томас чувствует, что первоначальный энтузиазм понемногу осторожно возвращается к нему. * * * Знать, что в штаб-квартире больше пятидесяти мальчиков, – это одно, но на самом деле видеть их, говорить и жить с ними – это совсем другое. Томас понимает это довольно быстро, в течение нескольких дней, пока он пытается привыкнуть к тому, что вокруг так много других парней. Иногда он чувствует, что всего этого слишком много для него, что он не может справиться с этим, не может справиться с ними. Он, в самом деле, не знает, как вести себя с ребятами, как показать им, что они ему нравятся, не выглядя при этом отчаянным одиноким ребенком. Но в его голове (еще одна вещь, к которой он должен привыкнуть) он может услышать гордый голос Терезы, говорящий, что он все делает прекрасно, что она наблюдает за ними и видит, как он медленно находит свое место в группе. "Ты им тоже нравишься, Том", — уверяет его Тереза, и он прекрасно понимает, что она может лгать, чтобы он забыл о своей неуверенности, потому что даже сейчас она не может избавиться от своей постоянной привычки опекать его, но Томас может слышать улыбку в ее голосе. Может быть, не так уж и сложно заводить друзей. * * * Однажды утром Минхо будит его за час до будильника, чтобы вытащить из постели с маниакальной улыбкой на лице без каких-либо разумных объяснений. Они выдавливают зубную пасту в шампуни всем ребятам и наносят клей на дверные ручки, а потом пытаются сохранить невозмутимое выражение лица, когда они слышат, как кто-то кричит и ругается. На следующее утро они оба находят кетчуп в своих ботинках. Минхо делает глубокий вздох через нос, что-то бормоча о возмещении ущерба, но Томас не может удержаться от смеха, даже когда смотрит на свои испорченные ботинки. Так что, он чувствует себя довольно счастливым. Ему разрешили учиться вместе с остальными ребятами, и он не может быть более благодарным за это, потому что он больше не должен ходить на собственные каждодневные уроки. Но, тем не менее, теперь он понимает, что имели в виду учителя, когда предупреждали его об отвлекающих факторах. Но это нормально все-таки. Он по-прежнему внимательно смотрит на гигантскую доску, записывая все то, что он обязан знать. И если иногда он пытается заглушить рвущийся наружу смех, только потому, что Ньют хватает его за руку и начинает рисовать на внутренней стороне запястья, когда Томасу становится слишком скучно, чтобы слушать лекции, это все же хорошо, потому что это напоминает ему о том, что он должен сосредоточиться на уроке. Но все катится к чертям, когда учитель замечает, что они продолжают улыбаться друг другу, перешептываясь, и был вынужден сделать им замечание, но все же. Это того стоит. * * * - Это объекты контроля, – говорят ему, вручая список с именами знакомых людей. Рядом с ним Тереза раздраженно фыркает, но ничего не говорит, Томас думает, что будет лучше, если и он тоже промолчит. Он все еще со списком в руках, пока им объясняют, почему некоторые мальчики будут играть важную роль в эксперименте, даже если у них нет иммунитета, и они могут затеряться где-то между гневом, страхом и отчаянием. Он не может даже думать, что некоторые его друзья способны превратиться в… Он прочищает горло, передавая список Терезе. Это не должно произойти. - И если мы не найдем лекарство… - Нет, Том, – перебивает она его, яростно качая головой, и он правда рад, что она не дала ему продолжить на этот раз. Он сомневается, что смог бы заставить себя произнести это слово. – Мы найдем лекарство. Мы должны, – твердо говорит она, указывая на список. – Для таких людей, как они. Мы найдем способ, как спасти их всех, Том. Мы найдем. Двенадцать лет Они наполняют целлофановые пакеты водой и переносят их в спальню – в зону боевых действий. Он и Алби решают, что они должны разработать план атаки, что было бы самой разумной идей, не воюя они против двух идиотов. Пока они обсуждали методы, спорили по поводу дистанции и углов, Ньют и Минхо продолжали забрасывать их пакетами с ледяной водой, и их одежда полностью намокала меньше, чем за три минуты. С другой стороны, это так же означает, что у них по-смешному быстро закончились патроны, а это позволяет Алби и Томасу напасть на них из-за засады безо всяких колебаний и сожалений. Скорее всего, это не приведет ни к чему хорошему, Томас уверен, что пара руководителей собирается появиться тут в любую минуту и наказать им, чтобы они перестали громить свою комнату, но честно говоря, ему плевать. Ньют перехватывает его снизу, поднимаясь на колени и садясь на него верхом раньше, чем Томас успевает понять, что вообще происходит. Его смех переходит в тихое хихиканье, а затем и в резкий вздох, когда Ньют наклоняется, прижимаясь губами к уху Томаса: - Мы все же выиграли. - Э-э, нет, вы не выиграли, – Томас слышит, как Алби протестует, а потом без предупреждения пакет с холодной водой падает ему на голову. Томас кричит, быстро смаргивая, стекающую к глазам воду. - Чувак, что это, черт возьми? Я же в твоей команде! - Я не знаю, приятель, это выглядит так, словно ты братаешься с врагом. Томас даже не успевает продумать хорошее возражение, потому что Ньют выбирает именно этот момент, чтобы свалиться на него. Возле его глаз появляются маленькие морщинки, он смеется от всей души, и все, на чем может сосредоточиться Томас – это теплое дыхание на его шее. Это странно. Он чувствует холод, мокрая рубашка прилипает к его груди, но в тоже время он чувствует и тепло, исходящее от маленького тела Ньюта, и это необычно. Будто против него восстали сразу все чувства. Он смущен, эти ощущения будто собираются разорвать его на части, а сердце начинает биться чаще, но это… Это приятно. * * * Галли самый молодой в группе и, безусловно, наименее счастливый быть частью этого эксперимента. Или, может быть, он единственный, кто даже не утруждается привторяться, насколько он не любит находиться здесь, не пытается найти светлый лучик, которого на самом деле и не существует. Но самое ужасное, что Томас понимает, почему Галли считает методы П.О.Р.О.К.А жестокими и совершенно негуманными. Но Галли не видит, что у них нет другого выбора. То, что тут происходит, значимее, чем они и, да, иногда жертв во имя добра не избежать. - Это неправильно, – настаивает он, смотря на Томаса грустными зелеными глазами. – Мы не заслужили этого. Мы дети. Как последний трус (а он знает, что он иногда таков и есть), Томас лишь отводит взгляд. Молча и виновато, ибо часть его признает, что Галли совершенно прав. * * * - Начинаем Вторую фазу. - Что? Почему? - Приказ Канцлера. Ему показывают последнее письмо, которое прислала Канцлер, объясняя, почему время, отведенное для Первой фазы, было решено сократить до двух лет. - Нет никого способа, что мы могли собрать все образцы, которые собрали бы еще за два года, следовательно мы должны серьезно подойти к вопросу планирования Второй фазы. - Но… – пытается Томас, не в состоянии контролировать свой дрожащий голос. – У нас было пять лет для испытания Лабиринта, почему…? Ему говорят дочитать письмо, и Томас делает это со слезами на глазах. Вирус распространяется быстрее, чем ожидалось. У них больше нет времени. Он должен рассказать остальным. Канцлер хочет знать, согласны ли они четверо, перед тем, как сообщить другим партнерам. - Мне очень жаль, малыш, – он слышит, как говорит Трент, но он не может…. Ему не нужно это. Ему не нужна ничья жалость. Симпатия в голосе Трента делает его уязвимым и слабым, и он не может… Он должен быть сильным. - Я должен найти Терезу, – коротко отвечает он и покидает офис со сжатыми кулаками. Его ногти больно впиваются в ладонь, и Томас благодарен за такое отвлечение. Кусая губы достаточно сильно, чтобы почувствовать вкус крови, он стучит в дверь Терезы и пытается не заплакать. * * * Они называют его Чаком. Ему всего лишь восемь лет, так что это очевидно, почему Томас беспокоится, будет ли этот малыш ладить с остальными ребятами. Его опасения оказываются необоснованными: проходит совсем немного времени, чтобы у старших ребят проснулись защитные инстинкты и уже через несколько часов Чак становится для всех младшим братом. Томас позволяет себе задуматься, если у кого-нибудь из них… Брат или сестра. И тут же ругает себя, потому что он не должен думать об этом. У них больше нет прошлого. Их новая жизнь началась, когда они были доставлены в штаб-квартиру. Чтобы ни случилось прежде, это больше не имеет значения. Он продолжает смотреть на экран, беспомощно улыбаясь тому, как Галли катает на плечах Чака, а Алби просит их быть осторожными. - Слушай, – вдруг начинает Эрис, от чего Томас вздрагивает. Он был тихим долгое время, кивая и записывая свои наблюдения в тетрадь, что Томас забыл о нем. – Все идет по плану. Нам не о чем беспокоиться. Томас хочет закричать. * * * Чак милый ребенок, дружелюбный и жаждущий учиться, и зная, что с ним произойдет в итоге, Томас чувствует себя самым большим куском дерьма. По иронии судьбы, Чак, кажется, очень нравится ему. Он старается проводить с ним как можно больше времени, играя, шутя и делая все возможное, чтобы заставить его улыбаться. Он старается для Чака, в первую очередь, но не может отрицать, что он делает это и ради себя. Это единственный способ, которым он может попросить прощения – за то, что он сделает, когда начнутся испытания. За то, что он уже делает. Так что, когда Ньют говорит, что ему нужна помощь Чака для написания эссе, все, что может сделать Томас, так это широко улыбнуться и согласиться. И то, как загорается лицо Чака, когда Ньют уверяет, что без него они не справятся, важнее для Томаса, чем три тысячи пустых слов на листке бумаги. Поздней ночью он случайно признается Ньюту в этом. Уже за полночь и они должны спать, но вместо этого они делят одну кровать на двоих, которая становится уже слишком маленькой для двух растущих парней, и Томас позволяет себе расслабиться на несколько часов. Сделать это он может только в темноте, понижая свой голос до едва различимого шепота. - Ты не плохой парень, Томми, – говорит ему Ньют, отчего Томас чувствует себя таким маленьким и уязвимым. – Конечно, ты заботишься о нас. О Чаке. Он… В смысле, я понимаю тебя. Я… Я знаю, каково это, заботиться о ком-то. Томас находит его руку под подушкой и сжимает ее, переплетая их пальцы вместе, потому что он не знает, как еще можно его успокоить, и он даже не уверен, что это сработает, но попытаться стоит. И когда он уже начинает паниковать, Ньют шепчет: - У меня была сестра. Они не говорят об этом. Никто и никогда. Их жизнь до П.О.Р.О.К.A была еще одной темой, которую они никогда не должны обсуждать, но здесь и сейчас, Ньют рассказывает ему о том, чего он не знает, о том, что случилось с его маленькой сестрой, после того, как его забрали, и что он надеется, что она в порядке, где бы она ни находилась. И Томас продолжает крепко держать его за руку, пока Ньют рассказывает о щенке, которого купили родители, когда ему исполнилось четыре; он делится своими любимыми праздничными фильмами и блюдами, упомянув, что он все так же очень любит сыр, потому что это напоминает ему о его семье и ленивых воскресных утрах. Что-то внутри Томаса ломается, и он позволяет себе пересмотреть свои воспоминания, почти забытые и утраченные. Он пытается найти в себе те воспоминания, которыми он хотел бы поделиться еще до восхода солнца, чтобы напомнить себе, что он не может. Его отец учил его плавать. Ездить на велосипеде. Те хорошие частички его жизни, которые так легко упустить из виду, только из-за той другой части воспоминаний, ужасной и пугающей . - Мой отец был заражен, – говорит он, его голос едва ли можно назвать шепотом, и он рад, что Ньют не может видеть слез в его глазах. – Он был… Он серьезно был не в порядке. Думал, что он собирается убить меня. И он бы сделал это, если бы не моя мать, готовая защитить меня. Вот почему это так важно, знаешь. Найти лекарство. Потому что я видел, что Вспышка делает с людьми, и если я могу найти способ, чтобы… - Томми, – тяжело вздыхает Ньют, словно он тоже близок к слезам. – Я уже говорили тебе, что ты не плохой. Я знаю, что ты просто хочешь помочь. Так же как и другие, клянусь, мы все знаем, что ты пытаешься спасти людей. Поэтому, пожалуйста, перестань оправдываться, ладно? Томас молча кивает, еще не доверяя своему голосу. Он чувствует, как пальцы Ньюта на мгновение напрягаются, и он сжимает его ладонь в ответ, тихо благодаря и обещая то, что он на данный момент не в состоянии понять. Это глупо. Гнев, неуверенность, жалость к самому себе. Он делает все правильно, так сказал Ньют. Так что не должно быть больно. Он не должен чувствовать, словно он разбивается на маленькие осколки. Поцелуй Ньюта в щеку отвлекает его, даже если это заставляет его сердце биться чаще, а кожу – приятно покалывать. Ты такой глупый, говорит он себе, закрыв глаза, чтобы скрыть злые слезы. Друзья иногда целуются. Не стоит волноваться из-за пустяков. * * * - Я просто хочу сказать, – Минхо пытается справиться с приступами смеха, но из-за этой фразы все присутствующие за столом только еще больше смеются. Томас садится справа от Чака и осторожно осматривается. Минхо так плотоядно улыбается только, когда ему удается кого-нибудь смутить, но никто из ребят не выглядит смущенным, все наоборот только хватаются за животы от смеха, от чего Томас еще больше путается. Он подталкивает Чака плечом, но в ответ получает только еще одну порцию громкого смеха. - Ты красивый, знаешь. Красивый, в смысле привлекательный, – говорит Минхо, от чего Томас хмурится в замешательстве. Потому что… Что?! Нет, серьезно, что это такое? Возможно, он сказал это вслух, ибо Минхо вдруг разворачивается к нему, его глаза комично расширяются, словно он только что заметил его. – О, замечательно! – восклицает он, и его раздражающая улыбка снова возвращается. – Томас, поддержи меня. - Эм, что? - Скажи, что я прав и что он, правда, красивый. - Кто красивый? - Ньют. Словно по команде, все снова начинают смеяться. Чак пытается прикрыть свои смешки пухлыми ладонями, плечи Галли дрожат от беззвучного смеха, и, к удивлению Томаса, Ньют тоже смеется, выглядя при этом совершенно спокойно и нормально, словно ему все равно, что о нем говорят его друзья. Томас чувствует, что краснеет, ему становится жарче с каждой секундой, потому что Минхо все еще смотрит на него с надеждой, и он понятия не имеет, что он должен сделать. Это глупая шутка, да? Мальчишеское добродушное поддразнивание? Он должен придумать что-нибудь смешное в ответ. Наверняка они все и ждут его веселого ответа. И он, правда, хотел сказать что-нибудь такое, но вместо этого выходит: - Не будь дураком, Минхо. Никто не использует это слово, чтобы описать парней. Он хочет провалиться сквозь землю. - Хм, чувак, я просто… – начинает Минхо, когда Ньют шутливо возмущается. - Ты не думаешь, что я красивый, Томми? И Томас серьезно рассматривать возможность побега в ванную комнату. Опять же, он понимает, что должен сказать что-то остроумное. Он должен продолжить шутку, потому что все этого и ждут от него, но он не может, он просто не может… Его рот, словно набит ватными шариками, а сердце бьется как сумасшедшее, будто пытаясь выскочить из груди. Он робко смотрит на Ньюта. Темно–карие глаза все такие же блестящие, как и всегда, и Томас с облегчением выдыхает. Он не сердится на него, и это все, что имеет значение. Другие могут смеяться, сколько угодно. Ньют улыбается ему, игриво подмигивая, и спустя мгновение Томас понимает, что это было предупреждением. - Ну, а я думаю, что ты красивый, Томми. И так как он чувствует себя довольно комфортно, играя в эту игру, пока Ньют на его стороне, Томас наигранно стонет, закатывая глаза, и бросает в него скомканную салфетку. Наконец-то он позволяет себе немного посмеяться, удачно игнорируя тут факт, что его руки дрожат. * * * Тереза говорит ему, что он изменился, и его первой реакцией была неконтролируемая паника, он пытается уверить ее, что это не правда, что он все такой же старина Томас. - Я имею в виду твои манеры, – изумленно качает она головой. – Твоя лексика и речь тоже изменились. Ох. Это хорошо. Да, ладно, он может поговорить об этом. - Это нормально, да? - Конечно, учитывая, что ты большую часть времени проводишь с ними. На самом деле, это было бы проблемой, если бы ты, знаешь, не стал одним из них, – она пожимает плечами, небольшая улыбка появляется на ее губах. – Ты делаешь все великолепно, Том, на самом деле. И, – она делает паузу, и Томас уверен, что если бы он не вырос ней, он бы не заметил, как ее улыбка становится чуть грустной. – Я рада, что вы подружились. - Эй, – тут же говорит он, притянув ее к себе. Он пренебрегал ей в последнее время, он понимает это, и чувство вины сворачивается разъяренной змеей в животе. Он должен сделать хоть что-то для нее. – Ты тоже мой друг. Лучший друг. Вы знаешь это, да? - Да… Конечно, я знаю, Том, – отвечает она, посмеиваясь, и снова пожимает плечами. – Ты тоже мой лучший друг. В порыве своей глупости, потому что он и не знает, как еще утешить Терезу, но он понимает, что должен сделать хоть что-то, он нежно прижимается губами к ее губам. Ему интересно, могли бы его учителя, продолжающие постоянно твердить, что он очень умный, предположить, что он превратится в идиота? * * * Когда Ньют берет его за руку и начинает рисовать маленькие звездочки на запястье, для Томаса вдруг все теряет значение. Слова учителя словно фоновый шум, а остальные парни будто бы в другой комнате. Все его внимание сосредоточенно на пальцах Ньюта, легко порхающих на его коже, от чего по всей руке появляются мурашки. Ньют смотрит на него, застенчиво улыбаясь, и Томас хочет… Он не знает, что именно, но он хочет что-то.