Встретимся у дома Хейлов

Элиссон судорожно вздрагивает и открывает глаза, отчаянно сжимая рукоять арбалета. Гладкий чёрный пластик хранит отпечатки её пальцев с прошлой ночи. И с позапрошлой… Вот уже несколько ночей заканчиваются по одному сценарию – челюсть, стиснутая в немом крике, руки, скрюченные вокруг спускового крючка. И цель – плотно закрытое окно. Ни малейшего шевеления штор, ни дуновения ветерка, лишь редкие отсветы проезжающих машин. Элиссон втягивает воздух полуоткрытым ртом, потом – ещё раз, с одинаковыми интервалами между вздохами, с работой диафрагмы на полную и спокойными, размеренными выдохами – это успокаивает бушующее сердце. Откидывает со лба влажную прядь, выбившуюся из хвоста; теперь она собирает волосы перед сном. Ей нужен чистый обзор, чтобы видеть светлый квадрат окна и руку, вытянутую в его сторону, словно намагниченная стрелка компаса. Тяжелый болт арбалета прогоняет морок куда лучше снотворного. До следующего тумана. В кошмарах к ней приходит Кейт. Чуть ближе к полуночи, когда молочная мгла застилает луну и Элиссон ждёт Скотта, но приходит Кейт. Тем же путём: приподнимает раму снаружи, так медленно и осторожно, что Элиссон пропускает этот момент, хотя внимательно вслушивается. Кейт тенью проскальзывает с порывом свежего воздуха и распрямляется над поеживающейся от холода племянницей. Спортивная фигура затянута в чёрное, на бедре пристегнут короткий дробовик, волна ухоженных светло-русых волос стекает на плечи. Элиссон кажется, что каждый раз Кейт прихорашивается перед встречей – кладет толстый слой грима поверх засохшей крови на впалых щеках, немилосердно красится тушью, чтобы скрыть за густыми ресницами мутный взгляд. Но самого главного Кейт будто не замечает. Элиссон хочет намекнуть про шарф, или торопливо отвернуться, чтобы не видеть смятой трахеи сквозь разорванную кожу горла. Но, боже, разве это имеет смысл? Они обе слишком хорошо знают, что Кейт мертва. Элиссон была там, перед её глазами вновь предстает обгоревшее нутро старого дома Хейлов. Спятивший оборотень держит Кейт в своих объятьях, обманчиво-нежно, как драгоценную фарфоровую куклу какой-нибудь жутко древней китайской династии. Лишь проступающие синяки на ее коже выдают его истинные намерения. Но вместо искренних извинений, что так отчаянно жаждет Питер, Кейт улыбается ей и только ей своей бедовой улыбкой и, раздвигая бледные губы, говорит: «Ты ведь знаешь, что нужно сделать, дорогая?» От этого вопроса Элиссон всегда просыпается – тяжело выныривает в реальность и беззвучно плачет, кусая угол подушки. Да, она знает. Но не будет действовать по тому же сценарию. И не будет так преступно небрежна - не оставит никаких следов, никого в живых, кто мог бы требовать возмездия. Потому что высшая справедливость существует совсем не для оборотней. Потому что в тени Кейт стоит её мать.