Дикая охота. Полотно дорог.

- Сегодня мы упиваемся, дорогая, - мрачно сообщила Атеа, выставляя на стол третью бутыль, оплетенную ивовыми прутьями. Еще две красовались рядом, выстроенные в одну линию, и мягкие отсветы огня лежали на округлых боках, делая их совсем уж рыжими. Помимо бутылей здесь же уже стояла плоская тарелка с длинными кусками солонины, грубо нарезанным сыром, хлебом, начавшим черстветь, и тройкой сморщенных яблочек. Меред покачала головой: как Атеа умудрилась добыть столько вина, да еще и со снедью, оставалось загадкой. После ужина, во время которого Крылатые так и не сказали ничего вразумительного, златовласая Птица мурлыкнула на ухо подруге, чтоб та ждала ее в их общей келье, а сама умчалась боги знают куда. Пока Меред возилась с факелами, приводя их скромную обитель в более-менее надлежащий вид, Атеа, судя по всему, успела сбегать на кухню и уломать стряпух расщедриться. Видимо, уговоры Лебедя были очень убедительными, если женщины отдали ей столько вина, предназначенного разве что для Крылатых и старших Птиц… - Я же не пью, - извиняющимся тоном молвила девушка, неловко пожимая плечами и придвигая поближе жесткий табурет. Атеа сбросила с плеч опостылевшую куртку и распустила шнуровку на горле, вальяжно усаживаясь на соседний стул. - А в честь новоиспеченной королевны, Меред!.. – она покачала головой, укоризненно глядя на Птицу, - Нет, сегодня особый день. Пир на весь мир. Сегодня ты обязана осушить за мое здоровье как минимум вот это, - Атеа кивком головы указала на одну из бутылей, а затем нырнула куда-то под стол, кряхтя и ругаясь сквозь зубы. Меред знала, что там со времен их обучения у Лебедя остался тайник, где она прятала украденные откуда-то плохонькие деревянные кубки для особых случаев. Под особыми случаями птенцы понимали любой повод, лишь бы выпивка была – а Наставницы пресекали такие попойки как могли. Поэтому все пряталось с особой тщательностью. Пока Атеа копалась под столом, Меред по привычке оглядывала их келью. Здесь ничего не изменилось за долгие годы: те же две узкие кровати у противоположных стен, застеленные старыми, но добротными одеялами, те же расшатанные табуретки с ножками, украшенными резьбой – это Меред тренировалась. Тот же стол, изгвазданный чернилами, испещренный длинными царапинами, отполированный сотнями рук тех, кто жил здесь до них… Меред почему-то любила эту маленькую, донельзя узкую комнатку, сохранившую столько тайн, видевшую столько моментов их жизней. Когда-то здесь стояло еще две кровати, и места было совсем мало – но она всякий раз вспоминала то время с невероятным теплом. Сейчас Шиска работала в кузнице в Птичьем Городке, а зеленоглазую хохотушку Риму старались не вспоминать, как и всякую Птицу, ушедшую к Хартанэ. Лебедь наконец выпрямилась, победно взирая на два пыльных старых кубка, выуженных откуда-то из-под камня. Меред глядела, как она вытирает их ветхой тряпицей, как берет круглую бутыль и рывком откупоривает ее, как разливает рубиновую жидкость – и ей почему-то было горько. В этом сейчас не ощущалось даже капельки счастья. Атеа легко подцепила кубок двумя пальцами и, глядя поверх его края на Меред, криво ухмыльнулась ей: - Ну, давай-ка, Меред. За королевну-Лебедя. Ее глаза, жесткие, медовые глаза с огненными бликами по краешку радужек, завораживали и не давали даже шанса уклониться. Меред покорно протянула руку, осторожно хватаясь за кубок, и, зажмурившись, сделала несколько больших глотков. Вино – как и прочие напитки – она на дух не переносила: вкус у них был гадкий, и она искренне не понимала, как это можно вливать в глотку. Но окружающие ее Птицы довольно урчали всякий раз, когда поблизости оказывались заветные бутыли, и Атеа не была исключением. Девушка выпила все вино до дна и размашисто поставила кубок на стол, с наслаждением прикрывая глаза – Меред видела, как трепещут ее пушистые ресницы, золотящиеся на кончиках. Будто лучики солнца запутались… - Вот же кретин, а, - Атеа вытянула длинные ноги, устраивая пятки на коленях у Меред, отчего к щекам девушки тут же подкатил предательский жар, - Мало ему своей бабы было, мало ему всего двора было – так нет же, позарился на княгиньку бес знает откуда… Сучий потрох. Меред осторожно подняла взгляд на Атеа. Та хмурила тонкие брови, глядя куда-то сквозь стену, и лицо ее было сосредоточенным и серьезным, как никогда. Ее профиль, тоже золотистый в свете факелов, казался драгоценной камеей – Меред видела такие безделушки у знатных горожанок, искусно вытесанные из самоцветных камней. Девушка чуть прикрывала глаза, и молодой Птице подумалось, что на ее ресницах могла бы лежать звездная пыль – до чего длинные, до чего густые… - …И маменька хороша, ничего не скажешь. Муженек отвернулся – а она уже под короля ложится, - Атеа хмыкнула, протягивая руку за бутылью. Меред попыталась было отказаться от вина, но Лебедь обожгла ее таким взглядом, что девушка тут же убрала ладонь, которой прикрывала свой кубок, и позволила подруге вновь его наполнить, - Тоже, видать, жизнь у нее скучная была. «Дай-ка прыгну в койку к его величеству, старому козлу – то-то все повеселимся!». - Может, она любила его, - рассудительно предположила Меред, стараясь не встречаться глазами с Атеа – слишком ядовитой сейчас она была. И слишком красивой, - Или он был молод, когда они встретились. - Не смеши меня, - фыркнула Лебедь, - Я помню этого выродка, когда он приезжал в Эглеир с торговым визитом. Я предполагаю, какого рода был визит на самом деле… Так вот он еще тогда был развалиной древней – не думаю, что пять-десять лет играли особую роль. Мерзкая скотина, - она поморщилась и тут же осушила свой кубок, даже не кривясь. Меред лишь пригубила кислый напиток и сразу же отставила кубок в сторону, стараясь не привлекать к этому внимание. Если уж Атеа решила ее споить, вряд ли ее что-то остановит. Но Птице не хотелось так – ей хотелось смотреть на эту несносную девушку, слушать ее, хотелось хоть чем-то помочь обычной, хоть и зазнавшейся девчонке, на которую вдруг свалилась такая странная, почти невероятная правда. Она – королевская дочь. Единственная законная наследница престола Тиннереда, правительница огромной, сильной страны, за которую готовы драться соседние державы… Атеа – дочь короля. Это было до того странно, до того… удивительно, что Меред до сих пор не понимала, как ей к этому относиться и как себя вести с ней. С одной стороны, это меняло все. Теперь Атеа была выше ее, гораздо выше, теперь по этикету ей должно было кланяться в ноги и испрашивать разрешения поднять на нее взгляд. Теперь Меред не могла просто так осадить ее, мягко, но настойчиво остановить поток ее колкостей, направленный на все и всех вокруг. Отныне все должно быть иначе – это логично, это правильно, это так, как прописано во всех книгах, что Меред прочла за свою жизнь. Но с другой стороны, перед ней сидела все та же Атеа – та самая Атеа, что могла одной своей ухмылкой взбесить даже мудреца, та Атеа, что постоянно нарывалась на неприятности и умудрялась выпутаться из самых тяжелых переделок. Та девушка, которую знала вся Гильдия – от мала до велика, и та, которую вся Гильдия хотела. И сейчас она развалилась на старенькой табуретке в каменной крохотной комнате, наполняя свой кубок в третий раз, и ее ноги лежали на коленях у Меред, как и десять лет назад. Ничего не изменилось. И для Птицы по-прежнему не существовало других женщин – была лишь она, девушка с водопадом золотых кудрей, ехидная, колкая, ядовитая, невыносимая… Любимая. В груди золотым цветком распустилась мягкая нежность – словно тугой клубок развязался, и теперь Меред дышала полной грудью, чуть ли не захлебываясь в этом потоке света, вдруг расплескавшемся здесь. Она не знала, что там будет завтра, не знала, куда еще повернет их тропка, такая размытая и неясная – но знала одно: она будет рядом со своей королевной, что бы там ни случилось. Здесь и сейчас они замерли во времени и пространстве, и ничто больше не терзало ее, не тревожило, и слова в ее голове наливались тяжестью, готовые вот-вот сорваться с губ. Там уж сама решай, оттолкнешь ли меня или приветишь… Только сил моих нету больше. Помогай, Хартанэ. - Что ты будешь делать, Атеа? – молчание нужно было забить хоть чем-то – слишком сильно страх сотрясал все ее существо, и Меред готовилась к самому сложному в собственной жизни испытанию, почему-то оттягивая момент, что должен был наступить неизбежно. - Напьюсь, - девушка покачивала в руке кубок, и Меред видела, как алая жидкость перетекает в нем, поблескивая в рыжих отсветах пламени. - Нет, я не о том… Позже, когда это все закончится, - Меред осторожно опустила руку на тонкую щиколотку, мимоходом подумав о том, что ножка Атеа помещается у нее в ладони. Лебедь пожала плечами, все так же глядя куда-то мимо нее. - Не имею ни малейшего понятия, Меред, дорогая. Постараюсь выжить, въехав в Тиннеред, - она ухмыльнулась, - Знала бы ты, какое там змеиное гнездо. Все эти жеманные куры ощипанные, прикрывающие свои телеса шелками, обмахивающиеся костяными веерами и улыбающиеся так, словно им рыбья кость поперек горла встала… Богиня, даже вспомнить противно. - Ты же говорила, что при дворе хорошо, - мягко напомнила ей Меред, - Тогда, еще в детстве, помнишь? - Дурой была, - отмахнулась Атеа, досадливо кривя губы, - Видишь ли, дети все иначе видят. Смотрят будто бы сквозь, - она помолчала, думая о чем-то своем и давая Меред еще одну возможность насладиться этим моментом: в задумчивости Атеа становилась совсем уж неземной, - Ребенок видит красивую обертку, играет с ней, как с самой чудесной в мире игрушкой, радуется этому так чисто и искренне… Я тоже радовалась и видела только цветную мишуру. Сейчас, если обернуться, если вспомнить все эти взгляды, все слова, брошенные будто бы вскользь, все станет простым и понятным. Все, сокрытое для детей, явится взрослым, как божий лик является деревенскому пьянчуге – кристально ясно! Она подлила еще вина Меред, и на этот раз девушка даже не стала протестовать. Быть может, так будет легче? Впрочем, в голове было ясно и светло, словно сама Хартанэ высветила ее изнутри, укрывая солнечными лучами все старые раны, сшивая грубые рубцы и залечивая их, и Меред ощущала, что еще чуть-чуть – и страх совсем сгинет, и тогда можно будет. Наконец-то можно будет. - Давай, Меред, - Атеа отсалютовала ей, переводя на нее взгляд, и что-то в груди Меред оборвалось – никогда она не видела ее так ясно, как сейчас, - За разбитые детские иллюзии и за правду, которая всем нам однажды надает добрых таких оплеух. Рано или поздно – но каждому из нас. - За тебя, Атеа, - тихо ответила ей Меред, выпивая вино и не заедая его. Пусть так. Пускай, пускай так – может, это и впрямь придаст мне смелости… Лебедь отставила кубок и, скрестив руки на груди, уставилась прямо на Меред, и от этого взгляда нельзя было ни спрятаться, ни скрыться. Она умела смотреть так, словно раздевала – только в этот раз она сдирала с Меред не одежду, а слои ее собственной души, под которыми оставалось крохотное зернышко, единственно-верная, настоящая искорка, которая и была самой Птицей. Девушка ощущала, как она остается наедине со всем миром, наедине с Атеа, совсем лишенная своих щитов, своей защиты, которая так надежно оберегала ее все эти годы от других… И это было хорошо. - Не знаю, Меред. Вот честно – бес его знает, что там дальше будет. Мне… - ее голос вдруг изменился, стал мягкой рекой, теплой и ласковой, и слова, словно вода, омывали Меред, - Мне не нужно это все. Такая шелуха… - она покачала головой, усмехаясь, - Короны, титулы, границы… Мне плевать. Я не просила этого, и оно мне вообще не сдалось. Сделаю то, чего от меня Гильдия ждет – по крайней мере, постараюсь, - а там уж посмотрим. В конце концов, организую королевский бордель при дворе и буду отсылать девок к тем же эльфам. Оно и казне хорошо – эльфы платить будут, и им удружу – а то совсем скучно живут, ходят все, угрюмые, злые какие-то… Меред ощутила, как смех впервые за долгое время рвется наружу, и вскоре их хохот стоял в комнате, озаряя мрачное помещение перезвоном весенних колокольчиков. Просто вдруг стало так легко, так радостно, так светло, что уже и не важно было, так ли действительно наполнены смехом ее слова. А потом последний узел развязался, и распущенная нить золотым канатом опала куда-то в вечную пустоту. - Пойдешь со мной, а, Меред? – ее глаза блеснули искрами, ехидная улыбка на до боли любимом лице полыхнула ярче летних звезд, и Меред поняла, что больше тянуть не может. - Я пойду за тобой куда угодно, как и всегда, - хрипло шепнула она, глядя голодным волком прямо ей в глаза, и улыбка слетела с уст Атеа, словно ее и не было, - Как была готова идти за тобой с тех самых пор, когда ты впервые подошла ко мне. Она плавным движением опустилась к ее ногам, глядя на Лебедя снизу вверх с какой-то безумной мольбой, с неозвученной просьбой, которая так глухо и мощно колотилась в ее сердце. Атеа замерла, и в ее золотых кудрях путался свет, и она сейчас была прекраснее, чем все богини мира, и дороже, чем все сокровища в небесных закромах. Меред подалась к ней, жмурясь от страха, и выдохнула ей в лицо. - Поцелуй меня. И ведь когда-то давным-давно так уже было. Вся Гильдия гуляла в Птичьем Городке на летней ярмарке, и до Келерийского Замка едва-едва долетала музыка, подхваченная теплым ветром, словно шелковая лента. Лишь в одной келье горел свет в столь поздний час – да слышался перезвон девичьего смеха. До них никому дела не было. Они сбежали ото всех вдвоем, дождавшись, пока Рима и Шиска уйдут вместе со всеми смотреть скоморошьи пляски да есть сладкие яблоки в меду, а сами остались в своей келье, прихватив с кухни початый бутылек с чем-то крепким, горьким и дурманящим. Меред чувствовала себя так, словно тренировочной дубиной по голове огрели, но ей было плевать – они лежали на одной кровати, заливаясь смехом, и кожей она ощущала тепло разгоряченного девичьего тела, и ее руки щекотали мягкие кудри, и напротив были блестящие глаза и алые, влажно поблескивающие губы. Сейчас Атеа была нестерпимо хороша, и Меред так хотелось смотреть на нее, смотреть еще, и еще, и еще… Атеа распустила ворот форменной рубахи, и Меред видела такую манящую ложбинку в ее вырезе, которую хотелось целовать – но это было слишком запретно. Меред никогда такого не делала, Меред не знала, как, и оставалось только любоваться ею, каждую секунду умирая от этой сладкой пытки. Потом стало совсем нестерпимо – Атеа придвинулась совсем близко, и Меред ощущала жар ее дыхания на своих щеках. Все случилось неожиданно для нее самой: она прижала хрупкую девушку к постели, утопая в ее медовых глазах, нависая над ней, и выдохнула ей в губы: - Поцелуй меня. Глаза напротив были шалыми, а губы оказались мягкими и горячими. Атеа целовала жадно, и Меред не понимала, что происходит, не понимала, что делает, но все растворилось где-то за гранью реальности, а ей вдруг стало так горячо… Ее ладонь уже гладила под тканью рубахи плоский живот с твердым рельефом мышц, когда издалека послышались звонкие голоса – знакомые, а от того ненавистные. Меред метнулась в сторону, усаживаясь на свою кровать и утыкаясь взглядом в пол, чтоб птенцы, вошедшие в их келью, ничего не заподозрили. Щеки горели огнем, и весь вечер она ощущала на себе взгляд хищника – хищника с золотыми волосами, который беззаботно щебетал вместе с девчонками, подливал им меда в кубки и вел себя так, словно ничего и не произошло. На следующий день она тоже вела себя так, словно того сладостного мига не было. И все последующие дни – так же. А потом все забылось, заплелось и поросло быльем, и сама Меред позабыла о том вечере, и уже и не знала, был ли он вовсе. Сейчас внутри гулко и как-то отрывисто стучало сердце, и Меред ждала, каждой своей частичкой ждала – оплеухи или теплой руки, что уж там пошлет Богиня. Тонкие теплые пальцы коснулись ее щек, а затем мягкие губы невесомым касанием обожгли кожу. Атеа поцеловала ее в лоб. Когда ощущение прикосновения исчезло, Меред дернулась, заморгав и не понимая. Атеа смотрела на нее – но совсем иначе, совсем не так, как смотрела на других. Птица впервые видела в этих глазах не насмешку – но мягкое тепло, ласковую тихую любовь, и – почти что – грусть. - Ты… ты не хочешь? – вопрос прозвучал по-детски, но слова резали глотку так, словно Меред стекло глотала. Почему? Что не так, королевна? Чем я хуже их?.. Мысли вертелись в голове, словно мельничные лопасти в бурю, но ни одну из них девушка не озвучила, лишь жадно глядя на женщину, которую она любила всю жизнь. Атеа наклонилась к ней, и Меред вдруг ощутила, как Дар Хартанэ разгорается в груди маленьким солнышком. - Меред, - мягко молвила Атеа, и все внутри затрепетало и сжалось, - Послушай. Ты слишком дорога мне, чтобы… чтобы вот так. Я люблю тебя. Меред моргнула. Смысл слов Атеа доходил до нее, словно через толщу облаков, что не пропускали ни лучика света, и понять девушку она почему-то не могла. - Если так… если любишь – почему нет? Почему? Как ни старалась она, а горечь все же просочилась сквозь ее слова, и Меред опустила голову, по привычке отводя взгляд, как и всегда. Все те же теплые руки поймали ее подбородок и приподняли лицо, заставляя ее смотреть в глаза Атеа. Она улыбалась. Не так, как всегда, без ехидства и насмешки, без вечного своего презрения к миру – просто улыбалась, и Меред ощутила, как щеки обжигают слезы. На нее сейчас невозможно было смотреть. Прекрасная моя. Светлая моя. - Именно потому, что действительно люблю, - она выпрямилась, все так же глядя в глаза Меред, и девушке вдруг захотелось прижаться лбом к ее маленьким ступням, исцеловать их – каждый пальчик, каждую впадинку, каждый изгиб. Атеа мягко погладила ее по щеке, стирая слезинку с кожи, - Ты поймешь это однажды, Меред. То, что меж нами, и есть любовь. Настоящая, не знающая предательств и глупых нелепых ссор по пустякам, не знающая границ. Это ведь совсем не дружба – это любовь, которая может быть меж двумя родными до самого донышка людьми, - она отстранилась, светлая и золотистая, воздушная – будто весенний ветерок, и Меред ощутила, как волны боли опадают, затихают и наконец растворяются в безвременной пустоте, - Я не та, кто сможет разделить с тобой ложе. Я не та, кого ты назовешь своей нареченной. Зато мой дом – твой навеки, за тебя я встану горой, как и ты за меня. Я дала тебе всю свою любовь, которую только могла дать. Не проси меня о большем – большего и нет. Меред смотрела на нее во все глаза, а Атеа медленно опускалась на колени перед ней, улыбаясь ей и находя ее ладони. - А как же все… - она не сумела вымолвить то, что назойливым колоколом стучало в голове, но того и не потребовалось: Атеа мягко качнула головой. - Плевала я на всех, Меред, если честно. Я не верю в сказочное «долго и счастливо». Долго и счастливо не бывает. Бывает коротко и хорошо, бывает как угодно – но только не так, как в балладах и песнях. Я верю в то, что нам с тобой дано великое счастье – знать друг друга до скончанья времен. Богиня вряд ли может одарить нас большим – но я бесконечно благодарна ей за этот дар, Меред. Бесконечно. С каждым словом сердце Меред болезненно билось о грудную клетку – и с каждым словом оно затихало в этих ласковых и теплых руках. Она видела, как все вокруг становится светлее, легче, как с камней вокруг сходит серая их кожа, обнажая душу, мерцающую эльфийским стеклом. И все вдруг стало таким простым, и она вдруг осознала, что Атеа, ее сумасшедшая Атеа с ветром в дурной голове, права. Что она – вот такая, и иной быть не может, и иную она никогда бы не полюбила. И что обладать ею и любить ее – это совсем иные вещи. И, покрывая кроткими поцелуями ее ладони, Меред наконец-то поняла, что действительно любит ее. Потом было еще вино, которое вдруг оказалось сладким и приятным. За тебя, любимая. Меред осушила бокал до дна, наслаждаясь летним вкусом, горечью полевых цветов и терпкостью налитой солнцем ежевики. В комнате пахло андарской степью и северными склонами, поросшими вереском и полынью, в комнате пахло ею, и она говорила, без конца говорила, вспоминая самые забавные и нелепые случаи в их жизни, и Меред смеялась, любуясь такими красивыми чертами бесконечно родного лица. Потом Меред пела, на ходу заплетая слова, глядя ей прямо в глаза, и знала, что эта песня – о ней. Как и все песни, как и все стихи, как и все строки, коими были исписаны страницы ее ветхой тетради и страницы ее собственной души. Атеа смотрела, слушала так внимательно, а потом долго-долго молчала, хмуря тонкие брови – как и всегда. Ты правда думаешь, что я нашла все, что искала? Да. Меред постаралась все запомнить – и точно знала: если однажды она решится переписать эти слова в блокнот, вспомнит все до единого. Просто знала – и все. Ты снова ищешь дорожки-тропинки К златым вратам своего королевства, Босые ноги щекочут травинки, Как в милом далеком детстве. Ты - снова принцесса, я – шут-скоморох, Которых свела колдунья-судьба… Твой жемчуг рассыпался в мягкий мох, На месте том появилась вода. Ты пахнешь лотосом и васильками, А я – полынью и дымом, Но зато я буду всегда молодым, И я знаю, о чем шепчутся камни. Ты знаешь, что снится бессмертным лесам На пересечье иных миров, И воды миров тех – твоя кровь, И волосы тянутся травами к небесам. Она пела и пела, и ночь была длинной, и глаза Атеа были похожи на солнце, замершее в янтаре, и ее волосы напоминали вызолоченные солнцем пушистые облака на рассвете. А потом она рассказывала Меред о городах высоко в небе, устроившись у нее на плече, и Меред, как и раньше, неуверенно говорила ей, что она не права. Королевна-Лебедь жарко спорила, рассказывая ей о звездах, что на самом деле были огоньками в окошках, и что такие упрямые бараны, как Меред, не понимают этого. И Меред готова была согласиться с ней – ведь она и впрямь много не понимала до этой ночи. Пусть будет так, любимая. Пусть будут на самом деле не звезды, а города. Может, ты и это видишь во сто крат лучше, чем я.