Цикады

Главного героя классического китайского романа «Путешествие на Запад», монаха Танг, прозвали Золотой Цикадой. Эти насекомые сбрасывают старую оболочку, что символизирует множество изменений, прежде чем пропадут иллюзии и человек достигнет просветления.

***

У тебя сейчас лицо, как у парня из рекламы зубной пасты. Широкая улыбка человека, только что переступившего порог своего первого собственного жилья. Она застыла ещё в тот момент, когда ещё казалось, что они смеются вместе с тобой. Но за этой улыбкой всё рухнуло. Самоуважение превратилось в кучу щебня, все твои фантазии о дружбе стёрты в пыль, а по чувству причастности твои коллеги проехались паровым катком. Они чокаются банками и пьют пиво, широко ухмыляясь. – Чувак, – Джеймс ощутимо хлопает тебя по спине. – Ты же знаешь, мы же просто дурачимся. – Ага, – отвечаешь ты, и улыбка из рекламы зубной пасты разлагается у тебя на губах. Ты первым возвращаешься в гостиничный номер, который вы делите с Джеймсом. Нюхаешь свою зубную пасту, прежде чем ею воспользоваться – не пахнет ли она мочой или спермой, – чистишь зубы и раздеваешься до трусов. Пристроив бас-гитару на коленях, ты сидишь в углу кровати, на покрывале, на котором прошлой ночью, может быть, кто-то трахался. Ты надеваешь студийные наушники и перебираешь струны, стараясь собрать себя из обломков обратно во что-то, похожее на человека. «Они были пьяные», – ты используешь эти слова как клей. «Они просто проверяют тебя на прочность», – закрепляешь изолентой. «Это просто что-то вроде посвящения» – и закрашиваешь толстым слоем краски. Ты лежишь в темноте, простыня натянута до подбородка, а покрывало, на котором, возможно, пару дней назад спал кто-нибудь, у кого была чесотка, сбилось у тебя в ногах. И тогда ты слышишь звук за дверью, как будто кто-то пьяный прислоняется к ней плечом. Слышишь щёлканье замка, словно этот кто-то пытается открыть дверь без ключа. За щелчками следует стук. – Эй, Ньюстед, не спишь? – и снова стук. – Эй, чувак, дверь открой! Потолок над тобой молчит и не даёт никаких дельных советов. Босиком ты идёшь по полу, на который, может быть, три дня назад кто-то блевал, и впускаешь в ваш общий номер пьяного Джеймса. От него несёт. Он запинается и падает на тебя, так, что ты врезаешься в стену. Когда он пытается подняться, ты получаешь локтём в живот. Ты включаешь свет в ванной, чтобы ему было удобнее целиться в толчок, и сразу возвращаешься в постель, чтобы не видеть, как он мочится в ванну. Ты надеешься не забыть утром ополоснуть ванну горячей водой, прежде чем лезть под душ. Несколько минут спустя свет всё так же горит, а Джеймс дрыхнет на своей кровати, пуская слюни на покрывало, на котором завтра не повезёт спать какому-то незнакомцу.

***

– Попробуй это, – указывает Ларс кончиками палочек для еды на что-то зелёное. Ты понятия не имеешь, что это такое. – Оно сладкое, тебе понравится. Оно такое острое, что буквально выжигает тебе все волоски в носу. Джеймс одобрительно хлопает тебя по спине. Он ставит бутылку японского пива обратно на стол только тогда, когда ты перестаёшь пытаться до неё достать. От этой жгучей зелёной фигни, которую нельзя было пробовать, и ты знал, что нельзя, в уголках глаз скапливаются слезы, и как только ты тянешься за бутылкой, Джеймс снова выхватывает её у тебя. Ты кашляешь и краснеешь от жары и от стыда. Встаёшь и, не обуваясь, идёшь туалет, где суёшь голову в раковину и пьёшь воду прямо из-под крана. Потом ты вытираешься, а вот с мокрыми волосами уже ничего не поделать. О, как они потешаются над тобой, когда ты возвращаешься к столу. Джеймс снова хлопает тебя по спине, довольно сильно, словно у тебя что-то застряло в горле. Например, твоя самооценка. Но его рука остаётся у тебя на спине ещё на несколько минут, пока он рассказывает Ларсу и Кирку что-то забавное и не связанное с тобой. А потом, прежде чем убрать её, он слегка сжимает твоё плечо. «Он просто проверяет меня на прочность», – думаешь ты, и остаток вечера проходит не так уж плохо.

***

– Слушай, помоги-ка мне, – Джеймс стоит у своей кровати и запихивает вещи в дорожную сумку. – Конечно, а с чем? – Подержи края этой хреновины вместе, пока я молнию не закрою. – Чего ты туда напихал? – спрашиваешь ты. – Всякая сувенирная фигня. Нунчаки, здоровенный японский флаг, пара чашек из-под сакэ, которые я вчера спёр из ресторана. Спасибо за помощь. – Он закидывает ремень сумки на плечо, берёт чехол с гитарой в одну руку и усилитель в другую. – Не проеби автобус, – добавляет он перед выходом.

***

– Ёб твою мать. Ссать хочу, как скаковая лошадь, – говорит Ларс. Он соскальзывает со стула и направляется прочь, проталкиваясь сквозь плотную вечернюю толпу. – Ты поблизости телефон не видел? Мне позвонить надо, – спрашивает Кирк Джеймса через пару минут. – Он там, у входа. Ещё через пару минут Джеймс опрокидывает очередной шот, запивая его пивом. Его кадык движется вверх-вниз в такт глоткам. – Так, бля, – он ставит кружку на стол и тоже встаёт. – Мне бы тоже отлить не помешало. Заодно проверю, не застрял ли там Ларс башкой в унитазе. – Да уж, проверь, – усмехаешься ты. И это последнее, что ты говоришь кому-либо из них этой ночью. В следующий раз ты видишь их только наутро, когда вы все собираетесь в холле отеля перед приездом очередного фургона. – Вы вчера охуенно пошутили, парни, – говоришь ты им первым же делом. – Просто обхохочешься! – Ты о чём это, Ньюкид? – спрашивает Джеймс. – Вы мне денег должны, козлины, – ты вытаскиваешь из заднего кармана бумажку, на которой записано, кто на какую сумму выпил вчера в баре. Когда ты поднимаешь глаза от клочка бумаги, ты видишь только вращающуюся дверь отеля.

***

– Хочешь достопримечательности посмотреть? – спрашивает Джеймс. Ты сгорбился над бас-гитарой, сидя в углу кровати, на покрывале, на котором, возможно, кто-то неделю назад перерезал себе вены. Твои зубы стиснуты, а губы сжаты в тонкую линию. – Пожалуй, нет, – отвечаешь ты. Ты давно уже начал латать трещины в самооценке цементом. Он говорит: «Давай, не выпендривайся» Он говорит: «Ларс и Кирк уже дрыхнут» Он говорит: «Я не уверен, но, кажется, Ларс пообещал мне яйца в мясорубку засунуть, когда я позвонил в их номер. Правда, он говорил на датском, так что, может быть, он и пожелал мне хорошего дня, но что-то я сомневаюсь» – Наверно, – соглашаешься ты. – Давай, гляди, какой прекрасный день! – Джеймс отдёргивает занавески. – Солнышко светит, вся фигня. Слышишь, оно говорит тебе: «Выходи, Ньюстед! Давай!» Солнце освещает ковёр, на котором, возможно, кто-то передознулся за несколько минут до того, как вы зарегистрировались внизу у стойки. – Ты здесь уже был раньше? – спрашивает Джеймс. – Не-а. – И всё равно собираешься просиживать штаны в номере? Солнце согревает твои босые ступни. Струна D слегка разболталась. Ты подкручиваешь колок, проверяешь звук. Подтягиваешь струну ещё немного. Вот так лучше. – Даже и не надейся, – Джеймс хватает тебя за руку и тянет, заставляя встать на ноги. – Можешь одеться, прежде чем пойдём, а можешь идти в трусах, мне без разницы. – Ладно, ладно, погоди. Дай хоть душ принять сначала. Доволен? Джеймс широко ухмыляется.

***

Джеймс горланит песни, пока вы на нетвёрдых ногах тащитесь по коридору отеля, спотыкаясь друг о друга. Ты пытаешься его утихомирить. Тебе, отчасти, неловко, но в то же время тебя переполняет восторг и чувство единения. Вы роетесь у себя в карманах и наконец находите ключ. Ты благополучно заводишь Джеймса в номер, думая о том, что остальные постояльцы наконец-то отдохнут спокойно, но он орёт еще громче, что-то про виски во фляге, какую-то бессмыслицу, потом про то, как он достаёт рапиру*. Последнее он сопровождает характерным жестом. – Ну ладно, – усмехаешься ты, – ладно, мне кажется, все уже получили свой бесплатный концерт. Давай, пора баиньки. – Ты начинаешь стягивать с него рубашку. Предполагается, что он поймёт намёк, заткнётся, разденется сам и отольет в ванну, как обычно. Может быть, он не настолько пьян, чтобы вырубиться, едва дойдя до кровати, и вам даже удастся немного поговорить, прежде чем вы выключите свет и оставите позади ещё один день из жизни Metallica. – Вот так, время суровым металлистам немножко поспать, – ты продолжаешь нести чушь, пока Джеймс выпутывается из рубашки. Ты сидишь на кровати, на покрывале, в которое кто-то, возможно, будет рыдать на будущей неделе, и расшнуровываешь кроссовки. – Помоги мне, а? – говорит Джеймс. Ты поднимаешь глаза. В футе от своего лица ты видишь пряжку ремня Джеймса. – Ты что, с собственным ремнем справиться не можешь? – спрашиваешь ты, усмехаясь краешком губ. – Да ладно тебе, блин, я так нажрался, что в глазах всё плывёт. – Могучий Хетфилд не может расстегнуть ремень? – Будешь насмехаться или поможешь? Ты демонстративно вздыхаешь. Медленно высвобождаешь широкую полоску кожи из плена металлической пряжки. Оставляешь концы ремня болтаться. – Готово, – говоришь ты. Джеймс придвигается ещё ближе. – Как насчет остального? Ты чувствуешь, как к лицу приливает жар. Ты смеёшься и говоришь, что у тебя, вообще-то, нет привычки расстёгивать штаны взрослым мужикам. Смысл этих слов доходит до тебя только спустя несколько секунд, как гром после вспышки молнии. «Взрослым мужикам». Ну всё, тебе конец. Но Джеймс почему-то пропускает эти слова мимо ушей. – Я ж не детей от тебя хочу, Ньюстед. Он ещё ближе. Костяшки его пальцев почти касаются твоего носа, когда он лениво почесывает живот. – Просто пуговицу расстегни. Ты сглатываешь. Чувствуешь, что краснеешь. Он стоит слишком близко и ничего не заметит, если только ты не поднимешь голову. А это именно то, что ты хочешь сделать, потому что в противном случае тебе останется только смотреть прямо перед собой. – Все, хватит хернёй страдать, – говоришь ты и отталкиваешь его, твёрдо, но не агрессивно. Прикасаешься к его коже. Его ладонь накрывает твою. Ты спешно одёргиваешь руку. Встаешь и протискиваешься мимо него. – В чём дело? – смеется он над тобой. – Перепил, – бросаешь ты. В ванной ты запираешь за собой дверь и садишься на пол, прижимаясь щекой к прохладному фарфору. Пока ты решаешься на то, чтобы выйти из ванной, ты успеваешь умыться и почистить зубы. Когда ты, наконец, выходишь, Джеймс уже лежит в кровати, отвернувшись к стене. Покрывало сброшено, простыня укрывает его до талии. Ты тихо раздеваешься. – Проблевался? – спрашивает Джеймс. – Нет. Хотя думал, что так и будет, – ты откидываешь покрывало и простыню. Лёжа в кровати, ты ждёшь, что он скажет что-то ещё. Долго ждёшь, пока Джеймс не начинает храпеть. *Строчки из песни «Whiskey in the Jar»

***

– Глотни немного, – предлагает Джеймс. Ты в очередном гостиничном номере, стрижёшь ногти на покрывале, на котором, может быть, кто-то дрочил в прошлый вторник. Джеймс сидит на другой кровати и протягивает тебе бутылку Егера*. Ты машинально берешь её. Машинально делаешь глоток и протягиваешь бутылку обратно. Джеймс задевает твои пальцы своими, когда забирает её. – Фиалка, – говорит он и хорошенько прикладывается к бутылке. Оторвавшись от неё, довольно вздыхает. Он смотрит, как ты собираешь обрезки ногтей и несёшь их к мусорному ведру. – Ещё будешь? – спрашивает он, когда ты возвращаешься, и протягивает бутылку снова. – Ладно, – ты отпиваешь ещё немного. Стряхиваешь рукой с покрывала обрезки ногтей, которые пропустил. И снова пьёшь. – Эй, ммм, если я вчера ночью что-то не так сделал… Ну ты понимаешь, я не особо помню, что вчера было. Нажрался слегка. – Усмешка Джеймса выглядит смущённой. Притворяется? – Ты ничего такого не делал, – отвечаешь ты и передаёшь бутылку обратно. Он отмахивается, мол, «оставь себе», и ты ставишь её на тумбочку. – Что ж, – Джеймс вытягивает руки над головой. – Главное, чтоб без обид. – Без обид, – отвечаешь ты. – Весело вчера было? В смысле, понравилось тебе вчера? Ну, достопримечательности? – Насколько я помню, – говоришь ты, забираясь под простыню, – единственная достопримечательность, которую мы посетили кроме той статуи в парке, были бары. – Все бары мира. Мы это можем. Можно даже книгу написать об этом! – Ха. Он идёт в ванную отлить и не закрывает дверь. Потом возвращается и стоит над тобой, осушая бутылку, которая стояла на тумбочке. Ты смотришь, как Джеймс пьёт. Он без рубашки. Его ремень и молния на джинсах расстёгнуты. Ты поворачиваешься на бок и наблюдаешь, подперев рукой щёку. С очередным довольным вздохом Джеймс опускает бутылку. Она не особо большая и уже почти пустая. Почёсывая живот, он предлагает тебе допить оставшееся. Ты собираешься было отказаться, но смотришь, как его рука скользит по коже и медленно поднимается вверх, к груди, и думаешь: «Да какого черта?». И протягиваешь руку. Он смотрит, как ты допиваешь остатки Егера. Ты знаешь, что будет дальше, несмотря на то, что оказался в такой ситуации впервые. Воздух этим прямо пропитан. Может быть, ты даже этого хочешь. «Плохая идея! Плохая идея!» – подсказывает тебе голос разума, но ты не обращаешь внимания. Ты думаешь о том, что было бы, если бы Джеймс был на твоей стороне… Ты думаешь, что это бы всё изменило. Тогда у тебя был бы кто-то, кто мог бы помочь собирать осколки. Может, когда Ларс полезет к тебе в следующий раз, Джеймс мог бы так же посмеяться над ним, как над тобой тогда в суши-баре, и отобрать у него твою самооценку, как у тебя ту бутылку, чтобы он больше не мог до неё дотянуться. И потом, может быть, ты и правда этого хочешь. Может, ты даже сожалеешь о том, что струсил прошлой ночью. Ты аккуратно ставишь бутылку на тумбочку. Джеймс не двигается с места. Ты дотрагиваешься до его ноги, немного выше колена, самыми кончиками пальцев. Обхватываешь его ногу ладонью. Ты поднимаешь на него взгляд. Джеймс смотрит на висящую над твоей кроватью безвкусную картину так внимательно, как будто она сейчас оживёт. Одна его рука сжата в кулак. Ты притягиваешь Джеймса к себе. Это не составляет большого труда. *Егер - ликёр Егермейстер

***

У тебя полно времени, так что ты без особой спешки и плотно завтракаешь: апельсиновый сок, кофе, омлет, тосты, сосиски, даже клубника. Ты читаешь газету, а потом складываешь её аккуратно и оставляешь на столике для кого-нибудь ещё. Судя по часам, время ещё есть. Ты возвращаешься в номер, приводишь себя в порядок, затем собираешь вещи и спускаешься в холл. Ты не задумываешься о том, где был Джеймс, когда ты проснулся. Ты не задумываешься о том, куда делись его вещи. В твоей голове пусто и ясно, как в безоблачном небе. Дверь лифта открывается, и ты оказываешься в холле, всё ещё насвистывая что-то. Тут никого. Ты садишься в кресло, бросив сумки рядом. Через десять минут ты думаешь, что у тебя, наверное, спешат часы. Через двадцать минут тебе начинает казаться, что остальные уехали без тебя. В два часа ты встаёшь и звонишь в номер Ларса из автомата. Никто не отвечает. Звонишь в собственный номер. Тот же результат. Ты собираешься с духом и спрашиваешь портье, не видел ли он, как уезжала твоя группа. Тот протягивает записку, в которой сказано только, где ты должен быть через – ты сверяешься с часами – сорок минут. Блядь. Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Ты вызываешь такси, счётчик крутится, и ты платишь за это из собственного кармана. Тебе приходиться долго препираться с охраной клуба, чтобы попасть внутрь: тебя записали как «Ньюкида», а не «Ньюстеда». Наконец ты на месте и мрачно смотришь на своих коллег. – Гляньте, вот и наша спящая дурнушка, – усмехается Джеймс, опираясь на стойку позади себя. В руке у него банка пива, блестящая, только что из холодильника. – Какого хрена ты так долго? – спрашивает Ларс. – Я думал, мы выдвигаемся в полвторого… – В час, Ньюкид! – В расписании посмотри, – вторит Кирк. Ты не хочешь спорить. И не хочешь ничего доказывать, потому что знаешь – в твоём расписании написано 13:30. Ты в этом уверен, но не можешь ничего сказать: у тебя перехватило горло. – Кстати, насчёт ребят, – добавляет Кирк, имея в виду роуди. – Не знаю, как тебе это сказать, но они намекали, что им рядом с тобой немного неуютно. У тебя в горле сухо, но, прокашлявшись, ты выдавливаешь: «Почему?» Кирк пожимает плечами. Глаза Ларса смеются. – Должно быть, кто-то им намекнул, что не стоит наклоняться за мылом, если ты поблизости, – говорит Джеймс. Ухмылка Ларса сияет ярче, чем все электросети Америки.

***

Покрывало, на котором прошлой ночью кто-то себя опозорил. Ковёр, об который прошлой ночью какой-то бедняга натёр колени. Тебе определённо нужно больше изоленты и клея. И кирпичей с цементом. Ты убаюкиваешь свои надежды, мечты и амбиции, самоуважение, гордость, желание быть нужным, отступаешь на шаг и смотришь на всё это. Твоя улыбка пуста, как окна заброшенного здания.

***

«В Северных провинциях Китая обжаренные цикады считаются деликатесом» – Википедия.