Сказки

Зимой в доме старой Эл запах старости, дряблеющего тела, сильный и удушающий, смешивался с насыщенным запахом засушенных трав, которые она собирала с лета. Эл не выглядела очень уж старо, казалось, ей только перевалило за пятый десяток. Вот только жила она в маленьком доме на холме так давно, что даже Старейшины не могли сказать, когда она поселилась в Ильзергуре. Её не гнали прочь и не сторонились в страхе, как это делали в деревнях с Восточного Берега. К ней приходили лечить скот и маленьких детей, заговаривать не разродившихся молодых матерей и старых мамаш, девчонки бегали за "приворотными зельями", а мальчишки просили заговорить клинки и стрелы на удачу. Она никогда не отказывала, а если и тётушка Хелен, приворожившая по молодости мужа, ходила с опухшим от побоев лицом, так кто ж в этом виноват. Луна свидетель, каждый должен отвечать за свои деяния сам. Приближалась моя шестнадцатая весна, а значит, как только снег сойдёт с предгорий, Марк, наш плотник с плечами как два меня, установит на площади тяжёлую каменную чашу, старая Эл выйдет из своей избушки и вместе со Старейшинами наполнит чашу охрой. В одно прекрасное утро мать оденет меня в лучшие одежды, отец проверит оружие, и оба они проводят меня на площадь, где Эл нанесёт на меня рисунок, значение которого знает только она сама. Охра вызовет лёгкий зуд, Старейшины произнесут речь, а все остальные будут стараться не смотреть на мой маленький кинжал на поясе и пригоршню всяких амулетов и браслетов, которые я мастерил, готовясь к этому дню. У старой Эл никогда не было учеников, за всю свою жизнь можно было не услышать от неё ни слова. Но я слышал, как она громко называет растения, развешивая их под потолком, видел, как медленно она уходит в лес, прекрасно ориентируясь в нём, слышал её сказки, которые она вспоминает по вечерам. Если бы у старой Эл был бы ученик, им был бы я. В мою десятую зиму Руди заболела, и жар не спадал уже вторую ночь. Лекарь говорил ждать, а я сидел у маленькой кроватки сестры и не мог даже по-настоящему бояться. Почему они не отнесут Руди к Эл по белоснежным сугробам, что наметает на холм каждую зиму, почему старуха не напоит Руди какой-нибудь кислой настойкой и та не начнёт поправляться, как по волшебству? Глупые отец и мать, видимо, они совсем не хотят, чтобы Руди поправилась. Поэтому я пошёл к Эл сам. Тогда я слышал о ней всего-лишь истории, мне не было нужды ходить к ней с просьбами: ни одно оружие, даже самое лучшее, не сделало бы сильным моё тщедушное тело, а девчонки в нашей деревне были глупее, чем курицы матери. Но Руди болела, и я не мог сидеть сложа руки. И пока я шёл, проваливаясь в снег по колено, полная луна серебрила тропу на холм. "Никогда ничего не проси у Луны, если не сможешь отдать что-то взамен", - сказала Эл и хитро прищурилась, разглядывая меня. Я, запыхавшийся, стоял на её пороге и мои ладони болели от стука в дубовую дверь. А потом она просто пропустила меня внутрь, где пахло её старым телом и травами. "А что нужно отдать?", - у меня не было ничего, кроме меня самого, но страх за Руди был сильнее страха за собственную жизнь. "Кто знает...", - она неожиданно цепко ухватила меня за запястье, разворачивая ладонь внутренней стороной вверх и втирая в центр какой-то синий порошок. - "Ещё увидимся, волчонок". Руди выздоровела через сутки, а синий порошок стёрся через пару дней, когда луна пошла на убыль, оставив после себя едва заметный серый круг. Когда я в следующий раз пришёл к Эл, она ничего не сказала. А я ничего не спросил. Вместо этого она достала небольшую банку какой-то смеси и поставила передо мной на стол. "Аконит, волчонок. Можешь точить свой нож, но смотри в глаза тому, чью жизнь забираешь". В тот же вечер она рассказала мне первую сказку про сказителя, заблудившегося в лесу во время пурги и спасшегося благодаря сорочьей считалке (1). Ещё через месяц про келпи (2), что утащила купеческого сынка в озеро, когда тот нахваливал своё отражение. Через несколько таких сказок я искал некоторые травы, проверяя сам себя, и захотел пить: даже под сенями сосен было ужасно жарко. Возвращаться не хотелось - Эл поила чаем из шиповника, вонючим и горьким. А неподалёку должен был быть ручей, старуха всегда ходила к нему за водой. Солнце начало касаться верхушек деревьев, когда я, тяжело дыша, уселся прямо там, где стоял. Ничего, даже шелеста воды не было слышно, и я начал опасаться, не заплутал ли я окончательно, когда резкий птичий крик не напугал меня до икоты. На самой нижней ветке, внимательно глядя на меня, сидели вороны. Их было много, около десятка, и строчки невольно всплыли в моей голове: "... семь, чтоб заговор сложить." Руди бы посмеялась надо мной, уставшим и взъерошенным, с зелёным пятном на заднице, что медленно вставал, стараясь не вспугнуть птиц. "Эй," - голос был тихий, словно кто-то мог меня услышать и высмеять. - "Вы не знаете, где тут ручей? Пожалуйста." Повисла пауза, когда птицы, как по команде, повернулись ко мне, отвлекаясь от своих дел и "разговоров". А потом несколько из них, штук пять, начали негромко клекотать, словно обсуждая меня. Когда они, "обсудив" что-то, резко взмыли в воздух и низко полетели куда-то прочь, ноги словно сами понесли меня за ними. Увидев синюю ленту ручья, вьющуюся за деревьями, я даже не сказал им "спасибо", лишь припустил со всех ног. Умывшись и напившись так, что зуб на зуб от холода не попадал, я, в последний раз разглядывая каменистое дно, прежде, чем уйти, заметил чёрное перо, подплывшее ко мне и зацепившееся за какой-то камень. Стоит ли говорить, что перо я высушил и, привязав к толстой льняной нити, носил на шее, как амулет. И никогда больше не терялся в лесах. Шестнадцатая зима прошла быстро, наполненная вздохами матери, необычайно тихим поведением Руди, которая уже узнала об Обряде совершеннолетия, и долгими взглядами отца. Возвращаясь от Эл я споткнулся, засмотревшись на большую каменную чашу, и холодок пробежал по моей спине. Небольшой кинжал, носимый мной исключительно чтобы прорубать себе дорогу в густом подлеске, словно потяжелел. Я родился мужчиной, защитником и добытчиком, и пусть никто ни слова не говорил отцу о том, что его сын возится с травами вместо того, чтобы учиться свежевать оленя и ставить силки, взгляды взрослых и их шёпотки за спиной становились всё заметнее. Уйти в свою шестнадцатую весну с рассветом в лес с тем оружием, что лучше всего лежит в твоей руке, и вернуться с победой к закату. Или не вернуться совсем, чтобы не покрыть имя своей семьи позором, возвращаясь ни с чем. Я утешал себя мыслью, что никто не удивится, вернись я с пустыми руками и отцу не будет так стыдно. Вот только желание бежать прочь, переждать опасность на дереве, не заходя в глубь леса, расцвело ядовитым цветком, стоило мне ступить в лес. И кто я был такой, чтобы противиться ему. Но дома была Руди, она единственная, наверное, верила, что я чего-то да стою. И я не мог её бросить. Через четыре сезона на площади поставят чашу в её честь, чтобы она выбрала себе мужа и ушла из дома. Все ждут, что она станет примерной женой и матерью, перестав, наконец, тайком ставить силки на кроликов в лесу и фехтовать с сыном кузнеца. Под ногами хлюпало, растаявший снег не успел высохнуть и ноги проваливались в жижу из земли и хвои. Под подошвами чавкало, наверное, на весь лес, но я упрямо шёл вперёд. За сутки до Обряда запрещалось есть, чтобы узнать, сможет ли воин сам себя прокормить в лесу. На пустой желудок не поймаешь достойную добычу. Поэтому я направлялся к тому самому ручью, куда много сезонов назад отвели меня вороны. Но выйти к нему следовало чуть пониже, где русло было пошире и в прозрачной воде можно было рассмотреть толстых рыбин. Рыбалка не была у меня сильной стороной, но с охотой дела обстояли ещё хуже. Где-то пол дня ушло на то, чтобы смастерить простенькую удочку и накопать червей. Руки я мыть не стал, чтобы не взбаламутить воду, и просто обтёр их об начавшую пробиваться траву (помогло мало). Вторая половина дня ушла на рыбалку - рыба была осторожной. Жарить небогатый улов нужно было в углях, чтобы не привлекать внимание зверья: какой прок от охоты, если ты светом костра и чадом дыма распугаешь всю живность. Когда солнце вызолотило сосновые иголки, я всполошился и обругал себя за бездарно потраченное время. Пришлось в спешке есть рыбу полусырой, собираться, тщательно присыпая угли землей и туда же закапывая удочку. Вечером уходить на охоту было слишком опасно: времени до захода солнца оставалось совсем чуть-чуть, чтобы успеть кого-нибудь поймать и самому не попасться волкам. У меня было небольшое преимущество: зелёный порошок, что я взял с собой, разбавленный водой и превратившийся в кашицу, растёртый за ушами, на запястьях, щиколотках и животе, скрывал человеческий запах. На этом преимущества заканчивались, и я, тяжело вздохнув и стараясь издавать как можно меньше шума, двинулся вперёд, выискивая под своими ногами следы оленя или лисицы. Серьёзно, ещё кто-нибудь ходит на оленя с кинжалом? Подсознательно я признал своё поражение и мог даже не пытаться, но что-то упрямо тащило меня вперёд, заставляя играть в охотника. (Ха-ха). Я опять слишком сильно задумался и внезапно уехавшая из под ног земля даже не дала мне удивиться и вскрикнуть: резкое падение вышибло весь воздух из лёгких, и я кубарем покатился вниз, пытаясь сгруппироваться так, чтобы не разбить голову о корни и камни. Если чему меня и научили все прожитые лета, то умению падать. Затормозивший, наконец, на какой-то ровной поверхности я медленно открыл глаза, уставившись в небо. Одежда пропиталась грязью, но по ощущениям ничего не болело, лишь дышать было немного тяжело. Я медленно подвигал руками и ногами, затем встал сначала на колени... и чуть не сел обратно, обездвиженный тихим рычанием. Совсем недалеко, скрытый в тени так, что видно было лишь огромную кучу серо-бурого меха, жёлтые глаза и оскалившуюся пасть, лежал волк, крупнее которого мне не доводилось видеть. Встань он, то, наверное, доставал бы мне холкой до груди. Но он лежал, поджав под себя лапы, и смотрел на меня. А я смотрел на него, пока в нос не ударил металлический запах крови, а глаза не привыкли достаточно, чтобы рассмотреть свалявшуюся шерсть и тяжело вздымающиеся и опадающие бока. Волк был ранен и пролежал здесь весь день, если не больше. Ему было больно, он дышал с хрипом и присвистом, а в глазах стояли слёзы. Я медленно поднялся, доставая нож. Если успеть ударить в шею, то ему будет совсем не больно, главное не попасться клыкам. Рычание уже не пугало меня, и я сделал первый шаг. Волк рыкнул, сорвавшись в хрип, попытался приподняться, подгребая под себя лапами хвою и грязь, но так и рухнул обратно, больше не в силах удержать поднятой даже голову. Удача, неслыханная удача! Я попытался унять дрожь и зуд в руке, которой сжимал кинжал, и осторожно приблизился. Можно было подождать, пока волк издохнет сам, тот дышал всё медленнее и тяжелее, а по пасти текла струйка крови. Но солнце заходило, а моё сердце сжималось, глядя на тихую агонию умирающего животного. Я даже забыл про то, что можно сказать всем, что это был я, что это я убил волка, и заслужить улыбку отца. Я занёс руку, как учили когда-то, волк подгрёб под себя лапы, даже не пытаясь уползти, когда напряжённую тишину момента прорезал тихий писк. В тени волчьего живота и свалявшейся шерсти копошился маленький комочек. Волк... волчица приоткрыла один глаз, словно спрашивала меня: "И что ты будешь делать, человек?" А что я мог? Я мог убить умирающее животное, чтобы оно не мучилось ещё ночь и забрать его шкуру. Но мог ли я убить новорожденного волчонка, пахнущего кровью и молоком, слепо тыкавшегося в распоротое брюхо матери? В моём никчёмном теле держалась ещё более никчёмная душа. После захода солнца, когда мать и Руди выплакали себе все глаза, уверенные, что я не вернусь, я ввалился в дом. Грязный, весь в крови и лесном мусоре, в одной только рубашке и прижимающий свёрток к своей груди. Наутро, пережив грубые обьятья отца, Руди, помогающую выкупать и накормить волчонка, и мать, которую пришлось отпаивать лавандой, я отправился к Эл. Старейшины велели стереть знаки с кожи в знак того, что я провалил Обряд, но мне было всё равно. Я хотел показать находку Эл и слова из прошлого, бившие набатом в голове, тянули меня вперёд. "Я смотрел ей в глаза, Эл!" - воскликнул я, едва переступив через порог. - "Она подарила мне свою жизнь и я принял её". Но дом ответил мне тишиной, прохладой и запахом трав. Эл не было, словно она никогда здесь не жила. Я нашёл свою жилетку на стуле, повертел её в пальцах, опустив волчонка (которого тоже хотел показать Эл) на кровать. Эл не вернётся, а мне предстояло много дел: где-то в лесу меня ждала волчица с серо-бурой шкурой, разрешившая мне забрать её зубы и когти. И пусть я не знал, куда идти, я был уверен, что вороны проведут меня туда. ------------------------------------------------------- Зимой в маленьком домишке на холме запах псины и сушёных трав щекотал ноздри. Старый Ян заваривал мятный чай и лукаво смотрел из-под ресниц, грея ноги в длинной шерсти огромного волка. Внешне ему было не больше пятидесяти, но никто, даже Старейшины, не могли сказать, как давно он живёт в Ильзергуре. Конец.