Кое-кто больше не кое-кто

Оказалось, быть мёртвым интересно. Руки больше не кровоточили. Не разрывало от ужасных ощущений грудную клетку и живот, не кружилась голова, не болели сломанные рёбра. Вместе с дыханием исчезли мысли, и Майлз теперь вдыхал лишь по привычке, не желая так просто прощаться с тем, что стало не нужно. Вальридер и так отнял у него достаточно, чтобы уступать ему ещё и эту мелочь. Отвоевание своего же тела превратилось для Майлза в своеобразное развлечение, игру, которую ему милостиво разрешил Вальридер, и в которую они оба играли с нескрываемым удовольствием. Иногда у Майлза неожиданно отнимались ноги, иногда голову словно откусывала большая невидимая акула, а иногда кровь будто превращалась в алкоголь, и он несколько дней жил в абсолютном неадеквате, налетая на углы и отчаянно пытаясь сфокусироваться. И это ещё были самые незначительные трюки, которые мог проделывать с ним Вальридер. Больше всего Майлз ненавидел моменты, когда его спутник не хотел идти туда, куда держал путь он сам. И особенно сейчас, когда Майлз путешествовал по стране в попытках понять, чем он стал и что с этим делать, такие штуки происходили с ним по несколько раз на дню. Ещё секунду назад он шёл по улице, напялив на лицо смешные чёрные очки и запахнувшись в плащ, а уже через один медленный, через силу, вдох он лежал в поломанных кустах, задрав ноги, и фыркал от разочарования. Аморфной силе, которая могла просто подхватить его в воздух и потащить, отказывать было бесполезно. Если Вальридер чего-то не хотел, Майлз этого не делал. Таков был закон их совместного проживания в одном теле, и таких вот запретов и увёрток было больше сотни. Иногда доходило до того, что Майлза, как маленького ребёнка, засидевшегося перед компьютером, просто выдёргивало из-за стола и осторожно, до зубного скрежета, до отвращения бережно, укладывало на кровать. Боже, да его даже одеялом сверху укрывали. Да и в наплевательском отношении к их телу можно было скорее обвинить самого Майлза. Он мог неделями не смотреть на свои руки с четырьмя пальцами, на грудную клетку со сквозными пулевыми ранениями или на сломанный нос. Боль возвращалась неожиданно и непредсказуемо, даже не в наказание, а просто потому, что должна была вернуться. И вот тогда у Майлза напрочь срывало крышу. Вальридер не мог просто так позволить ему страдать от этой щемящей, обжигающей, колючей боли. Покопавшись в его мозгах, он делал её шипящей, разъедающей — такой, словно Майлз один за другим вырывал себе зубы без анестезии. Как в детстве: чем сильнее становилось ощущение, тем отчетливее в нем просыпалось это запретное удовольствие от боли. Теперь больше хотелось ещё и ещё. И вот тогда Майлз запирался в гостиничном номере и целую ночь напролёт расцарапывал себе грудную клетку, проходился пальцами по каждой ране, сдирая не зажившую до конца кожу; и дрочил, как семнадцатилетний пацан, наплевав на всё. По коридору бродили постояльцы и бегал суетливый персонал, за окном свистел ветер, но все эти звуки перекрывало ощущение сдираемой кожи. Майлз превращался в лист бумаги, склеенный с другим, и умелыми руками Вальридер отрывал его от самого себя. Тихо и медленно, сантиметр за сантиметром, кожа очищалась от мешающих корочек и кровоточила. При жизни Майлз не любил кровь, а теперь он приходил от нее в восторг. Она была подтверждением того, что его тело всё ещё не выдумка и не мираж. На утро ему было неизменно стыдно вручную стирать простыни и отмывать стену около кровати. В такие моменты Вальридер обычно отнимал ощущение мыльной пены на руках, которые тут же немели до самых плеч, и делал всю работу за Майлза. Иногда отсутствие ощущений тоже могло приносить определённое удобство, особенно во время драк или очередных шарлатанских обрядов у ведьм и знахарок всех мастей, но в остальное время Майлз дико бесился от этого. Его спутник словно был никогда не спящей бдительной мамочкой, которая по каким-то неведомым причинам умела лечить его раны, читать мысли и даже, чёрт побери, создавать над головой невидимый купол от дождя. По поводу последнего Майлз ссорился сам с собой каждую неделю, пугая случайных прохожих, но Вальридер был непреклонен. За Майлза, который всю жизнь положил на то, чтобы стать независимым, самодостаточным человеком, теперь всегда думал кто-то другой. Но кроме этого Майлз действительно никому ничего не был должен. Теперь беспокоящие его раньше вещи стали совсем неважными. В некоторых случаях даже легко достижимыми, и Майлз не собирался печалиться по этому поводу. Если полубог, состоящий из нанитов, мог спокойно угнать ему машину и достать огромное количество денег — он не был дураком, чтобы отказываться. Если Майлз нуждался в чём-то, Вальридер исполнял это — с редкими исключениями. Он готовил ему еду, стирал одежду и не позволял ходить на опасные встречи. Если Майлзу хотелось секса, то ночью к нему возвращались ощущения, украденные ранее. Вместе с ними приходил и Вальридер. Чёрными витками нанитов он хватал Майлза, поднимая над кроватью, и гладил, сжимал, обтекал его. Майлз, до этого испытавший неприлично многое в личной жизни, стонал в голос, когда ему разводили ноги и медленно, постепенно набухая и увеличиваясь в размерах, заползали внутрь. Наниты умели вибрировать, нагреваться или остывать, становиться острыми или бархатными. Они, опутывая его, скользили сквозь дыры в груди, оглаживая края ранок, царапали горло, заглатывали в себя член. Вальридер, осязаемый и огромный, как постыдная мечта всей юности Майлза, вжимал его в стены, трахал даже на потолке, кусая и целуя так, как этого хотелось самому Майлзу. После такого идеального секса, в котором партнёр знает всё, что тебя возбуждает, никто другой даже близко не мог с этим сравниться. Постепенно Майлз начал ловить себя на мыслях об этом даже днём, при свете солнца, за обычными делами. Сидя в машине или толкаясь в метро, он смотрел в пустоту и вспоминал, как тьма двигалась сквозь него. В этом было что-то действительно дикое — смотреть, как мрак растекается по твоей груди, проваливается в раны, и чувствовать, как он вытекает уже из спины. Затем мрак начинал двигаться. Вперёд-назад. Медленно, скользяще, не причиняя сильной боли — так, чтобы у Майлза развилась очередная зависимость. Он теперь весь состоял из зависимостей, и Вальридер, наверное, был собой ужасно доволен. Конечно, ощущать себя всего лишь гусеницей, внутри которой медленно ворочалась бабочка, щекоча нервные окончания чёрными крыльями, было неприятно, но Вальридер даже это мог превратить во что-то интересное. И Майлзу это нравилось. В конце концов, самое страшное с ним уже произошло, и теперь он мог отрываться по полной.