youarenotperfect

Твиттер взрывается. Сотни твиттов с десятков аккаунтов. Хосок стоит на кухне и допивает свой сок, когда всё это происходит. На языке горчит, глаза слипаются, но он ещё не знает, что сегодня в мировых тэгах не странные сообщения на языке, который Хосок даже не может идентифицировать, или поздравления кого-нибудь из айдолов с днём рождения. Хосок ставит стакан в раковину, убирает со лба чёлку, потом полощет его под прохладной струёй воды. Он возвращается в комнату — хаос подушек, разбросанных по всем поверхностям вещей, незнакомая мелодия из телефона Юнги. Хосок падает на кровать к Тэхёну, подкатывается к нему под бок, и Тэхён улыбается ему — широко и светло. Колет сердце, Хосок опускает глаза, будучи не в силах улыбнуться в ответ — только бодает Тэхёна лбом в плечо. Это тогда он достаёт мобильный и видит отклики. Они забиты новыми сообщениями, как обычно бывает, когда кто-нибудь из ребят что-нибудь твитнет или отправит селку. Это потом Хосок видит тэг. #jhopeyouarenotperfect Его знания английского хватает на то, чтобы понять, что это значит. К несчастью, хватает и на то, чтобы понять "тебе не место в BTS" и "ты бесполезен". Тэхён заглядывает ему через плечо, и улыбка скатывается с его лица, стекает, будто огромная капля. Он как-то враз потухает, словно на него набросили кусок плотной ткани, не пропускающей свет. У Хосока дёргаются губы, когда они встречаются взглядами, — неприятно, сами по себе, то ли в гримасу, то ли в улыбку — и он честно надеется, что не выглядит слишком жалким. Тэхён отнимает у него телефон и прячет у себя в кармане. Это раньше казалось, что у Хосока болевой порог нечеловеческий. Что его уже не удивишь и тем более не заденешь, болевых точек не осталось совсем: вылечены, устранены, новые — предупреждены заранее. У Хосока трясутся руки, но он твёрдо отталкивает от себя Тэхёна. Прижимает палец к губам, мол, тссс, не говори пока ребятам. Улыбается, мол, всё в порядке. Мол, сейчас приду в себя. Юнги провожает его странным взглядом. Путь до ванной — размытый из-за подкативших к глазам слёз коридор, гора обуви, об которую Хосок, споткнувшись, едва не убивается. Тело ощущается ватным и очень лёгким, Хосок едва удерживается на ногах, его подташнивает, его штормит, всё происходящее — просто буря в грязной луже, но Хосок вдруг оказывается в роли бумажного кораблика и терпит стремительное крушение. Ванная слишком тесная для того, чтобы вместить его боль и обиду, чтобы вместить Хосока, разбухшего из-за слёз. Он забирается с ногами на стиральную машинку и тяжело дышит, просто дышит — заставляет себя дышать. Он сидит так минут пять, свернувшись в позе эмбриона, хотя Тэхён бы сказал, что креветки. В груди горит, и Хосок сжимает пальцами горло, чтобы не выпустить рвущийся наружу всхлип. Не выходит. Слёзы брызжут из глаз, и вот Хосок и сам одна сплошная лужа. Пуленепробиваемый ага, как же. Чьи-то сообщения в твиттере — и всё, у него опускаются руки. Наливаются тяжестью, словно водой. Хосок и его руки, весящие как два бассейна. Он утыкается лбом в колени, лицу жарко, а в животе растёт ледяная глыба. Может быть, Хосоку немного страшно. Танцы, работа над новым альбомом, работа над его собственным трэком — всё отходит на задний план, только в голове набатом звучит «не нужен», «не способен», «не идеален». Страшно дёрнуться: кажется, от любого движения всё разрушится, Хосок разрушится, его сомнёт этой огромной внешней силой, дикой и беспощадной. Проблема в том, что он знает: они не правы. Это какая-то странная форма жестокости — будучи детской забавой, она причиняет столько же боли, сколько могла бы причинить игла, загнанная под ноготь. Хосок не верит во всё это, но это почему-то не значит, что ему всё равно. Он вскидывает голову — и сразу же об этом жалеет — когда в ванную тенью проскальзывает Чимин. У него грустное лицо и дрожащие губы, и Хосоку вдруг жаль не себя, а его. Чимин прижимается к его коленям, и их глаза оказываются прямо напротив друг друга. У Чимина размазанный у краёв век карандаш, у Хосока, наверное, всё лицо жутко опухшее, хорошо, хоть косметику давно уже смыл. Чимин шумно сглатывает, а потом из его рта рвутся, словно вываливаются, одно за другим слова, смысл, которых Хосок едва улавливает: не понимают, не знают, ты столько всего сделал для того, чтобы быть с нами, ты особенный, тебя любят, прекрати так смотреть, хён. Чимин опускает голову, что-то ещё бормочет на грани слышимости. Хосок кладёт ладонь ему на затылок и мягко поглаживает: точка, полукруг, круг — словно секундная стрелка, скользящая по циферблату. У Чимина дрожат плечи, и весь он словно сжимается, становится не невысоким, не похожим на ребёнка — он становится маленьким. — Почему в итоге всегда ты меня утешаешь? — шепчет Чимин, его губы мажут по ткани штанов, натянутой на хосоковых коленях. — Должен же я на что-то годиться, — говорит Хосок, и это жалко и малодушно, но у него, правда, сегодня — только сегодня — не получается быть сильным. Чонгук просовывает любопытную грустную морду в ванную, выглядывает опасливо из-за двери, рядом возникает взлохмаченная голова Тэхёна, и тот шепчет громкое: плаксы — и улыбается. Хосок всхлипывает, сжимает чиминовы короткие волосы и показывает им большой палец. Кто бы там что ни сказал, но бантан — это уже не набор из разных элементов, это цельный паззл. Они ещё столько всего должны сделать и доказать — главным образом самим себе. Они столько ещё сумеют. Чимин цепляется за его лодыжку, и это забавно и обнадёживающе. Хосок наклоняется и пытается обнять его за плечи — выходит неловко и неудобно, но выходит. — Попросим Сокджин-хёна приготовить завтра говядину? — предлагает Хосок, и Чонгук с Тэхёном мгновенно взрываются восторженными воплями. Чимин поднимает чуть покрасневшие глаза на Хосока и кивает.