Hanal'ghilan

Все в твоих руках, говорила Хранительница Дешанна. А он недоверчиво хмыкал и вытягивал перед собой ладони — тонкие пальцы, узкие запястья, он был невысоким и худощавым даже для эльфа, он последним из охотников клана стал взрослым, и руки у остальных были крупнее, грубее; на его пальцы никак почему-то не ложились мозоли от лука или кинжала. Последним из охотников клана принес в стан шкуру волка, дабы обозначить свой Вир Адален, последним стал перед Дешанной на колени, чтобы от кинжала с рукоятью из рога галлы принять знак посвящения и зрелости, валласлин. Все в твоих руках, от тебя зависит благополучие клана, говорила Дешанна. Теперь на его ладони горит метка, а клана Лавеллан больше нет. Он вытягивает руки в том же самом жесте недоумения, на левой плохо работают пальцы, от запястья до среднего растеклась зеркальной лужей Метка, похожая на зеленоватую язву. Она слабо пахнет сукровицей, заживающей раной, гнилью — но не мертвецов или гангрены, скорее — гнилью присохших бинтов,под которыми здоровая плоть. Лавеллана тянет сковырнуть метку, словно противную коросту, и если раздавить зеленую дрянь, почему-то думает он, то проснется дома, в аравелле, под мерное фырканье Белянки, любимой галлы. Или под тягучую песню Дешанны. Лавеллан сжимает руку, но Метка не исчезает, а он — не просыпается. «Клана больше нет». «Они мертвы». Лавеллан зажмуривается и представляет отрубленную руку. Вот тут: чуть выше запястья, ниже локтевой кости. Будет больно, культя заживет месяца через два, не раньше, даже с магией целителей, но, пожалуй, он согласен на подобную сделку. «Верните их». «Пожалуйста». Послание от лорда Как-его-там стучит пульсом в висках. Простите, мы не успели. Простите, так жаль. Простите. Жозефина теребила желтоватую бумагу на своем переносном пюпитре. По свече сползала капля воска, будто непрозрачная слеза. Ваша семья мертва, Лавеллан. Примите это, Инквизитор. У вас впереди спасение императрицы, борьба с древним магистром, так что забудьте всех, кого знали всю жизнь. Теперь вам нечего терять, теперь у вас нет ничего, кроме Инквизиции. Лавеллану почудилось нечто вроде вздоха облегчения. Вестник Андрасте, избранный Создателем; больше он не принадлежит лесам, вооруженным луками эльфам, которые называют людей «шемленами» и равнодушно отворачиваются, когда те умирают. Больше никакого Лавеллана. Только «милорд Инквизитор». Лорд Как-его-там прислал золото. Жозефина сморгнула три раза. Капля воска упала на каменный пол. Воск отчистят слуги — наверняка эльфы. Пара медяков пойдет им на жалование. «У меня никого нет». Отрубленные руки ничего не держат. Лавеллан качает головой, а затем начинает раскачиваться с пятки на носок, медленно и плавно, будто в танце. Жозефина виновато улыбается. Лелиана отводит взгляд. Каллен говорит о каких-то решениях, которые нужно принять, солдат отправить в заброшенные тевинтерские руины, в Ферелдене под снегом и льдом полным-полно руин, а в них — венатори, словно черви в трупе. Каллен откашливается и просит извинения, заминке три минуты и восемь секунд. Или четыре минуты. Лавеллан привык отсчитывать время по солнцу и листве, среди скайходского камня он заперт, задыхается, замучен. «Отруби мне руку», — молчит он. Каллен требует другого. «Я Инквизитор». Лавеллан быстрым жестом сдвигает фишку по карте. Карта истрепанная, шершавая, с крупным рисунком. Фигуры сделаны из вулканического золота. В зале совещаний огромные окна, всегда дует, поэтому карту придерживают книги, пивные кружки и череп усмиренного, из глазницы которого так и не выковыряли кристалл. Лавеллан кивает и уходит. Они получили деньги от лорда. Инквизиция сможет купить несколько доспехов и полдюжины бушелей хлеба или мяса для солдат. Кровь эльфов дешева. Инквизитор мог бы отомстить лорду, но эльфу-Лавеллану стоит радоваться монетам. Он снова вытягивает ладони перед собой. Ветер Скайхолда бродит по каменным коридорам и гудит в камнях. «Отрубите мне руку, потому что я не хочу сражаться, мне нет дела до мира, если некуда возвращаться». Можно прямо сейчас пойти и сказать Жозефине. Только сначала отсечь метку. Плата за плату. Все честно. Несколько дней Лавеллан бродит по обледенелым камням башен, забирается на самую высокую — ветхий остов ненадежен, мелкие булыжники осыпаются из-под подошв сапог, и тогда Лавеллан снимает обувь и бросает куда-то в небо. Может быть, сапоги упадут под гору или пришибут козу. Босиком привычнее. Холодный воздух царапает лицо. На щеках замерзают слезы. Верхняя башня упирается в облака, она выше облаков, внизу бело-сизая пелена, похожая на пленки в мясном супе. Спрыгнуть совсем не страшно. Лавеллан пробует эту мысль, точно перченую похлебку, и отказывается. Нельзя, у него все еще счастливая кроличья лапка — Метка, он Вестник богини (проклятых шемленов, это они перебили мой клан) людей, единственная надежда против Корифея. Даже Солас согласился бы, что один долийский клан не стоит победы чудовища. На самом деле, подозревает Лавеллан, Солас — в первую очередь, поэтому к нему он не придет. И Сэра не поймет, потому что она не эльф, а человек с заостренными ушами. Не говоря уж о настоящих людях. Можно рассказать Варрику, и он напишет историю. Можно попросить у Коула забрать боль. Но, в конце концов, Лавеллан решает сохранить каждую каплю памяти, будто еще одну метку. Та, что закрывает Бреши — случайна и украдена у Корифея, а эта — настоящая, полноправная его Метка. Верхняя башня открывает вид лишь на небо, зато если спуститься ниже, разглядишь разросшийся сад с лекарственными травами, лазарет и плацдарм для тренировки солдат. Из таверны доносятся обрывки песен. От кухонных труб плывет жирный чад. Скайхолд жив и без него. Лавеллан задумчиво трогает вязкую поверхность раны-Метки. Все в твоих руках. Ты никогда не вернешься домой. Ты — только Инквизитор, ничего кроме, и ни на что более не имеешь права. Лавеллан спускается в свои чересчур каменные, чересчур похожие на кабинет Жозефины, чересчур затканные коврами и застекленные покои, и ложится на пол; он так и не научился спать на кровати, из одеял делает душный спальный мешок. Но заснуть не получается. Лавеллан распарывает одеяло кинжалом, обсыпает себя пухом, молча скидывает на пол подушку, топчется по ней — на белой наволочке остаются грязные следы. Следом черед матраца, Лавеллан оголяет кровать до самых досок, будто обгрызает мясо, очищает до костей. Лавеллан ложится на эти доски, прижав ладони к груди, и думает об Утенере и гробницах Изумрудных Рыцарей. О слишком тяжелом для лучника мече, который заставила поднять Кассандра. Тогда будущий инквизитор боялся, что не удержит, уронит весящую раз в пять больше его лука железяку кому-нибудь на голову. Пришибет, а заодно испортит торжественность момента. Но удержал тогда, удержится и теперь. Его клан мертв, и он тоже. Зато жив Инквизитор. Слава Инквизиции. Он выдерживает неделю. Затем две. На третьей срывается, убегает в лес, прямо из лагеря во Внутренних Землях. Хардинг доложила, что поблизости гнездится Высшая Драконица, и полуобглоданные остовы друфалло, баранов и коз подтверждают донесения. Хардинг советовала быть осторожнее. Лавеллан забыл о советах — ему хотелось осязать босыми ступнями упругую траву, мокрую от предутренней росы, вдыхать горьковатый аромат разнотравья и стерни с полей; ладонь тянет от близости Разрывов, это как простуженная ломота в суставах. В одну из ночей Лавеллан забывает о долге и пустом сердце и убегает; он сидит под надвое разбитым молнией деревом, обнимая колени. Он плачет — очень тихо, не услышал бы лучший агент Лелианы. А даже если услышит — никому не важно, Инквизитор выполняет свое предназначение, пять демонов убиты накануне, и завтра придет конец наводящей ужас на местных крестьян (и их стада) драконице, Инквизитор всемогущ, Вестник Андрасте разит без промаха, в его стрелах — воля Создателя. Кем бы ни был этот чужой бог. У Инквизитора верные соратники, мудрые советники, отличная армия. Корифею и его прихвостням следовало бы устрашиться и покончить с собой прямо сейчас. Дерево шелестит листвой, словно дышит; надсадно и тяжко, как умирающий старик. Лет десять назад Лавеллан помогал провожать хагрена Гилтира в вечный сон — «да упокоишься ты в Утенере, вечном блаженном сне без пробуждения», — говорила Хранительница; он же верил тогда, что старик просто уснет. Но спустя пару суток тело вздулось и покрылось лиловыми пятнами, и тогда Хранительница приказала унести его прочь от стоянки. Вера в дивный сон треснула, как лед по весне, но не исчезла. «Они мертвы». «Все». Он рыдает тихо, никто не слышит. Никто не узнает. Поэтому, когда появляется, заслоняя щербато-зубастую луну, огромная тень, Лавеллан вздрагивает. Он убирает за ухо прядь выбившихся из «хвоста» волос, грязным предплечьем вытирает слезы и старается, чтобы голос не дрожал: — Кто здесь? Ему не отвечают. Громоздкая тень становится плотью, массивом плоти, похожим на серую стену. Бык. Однажды Лавеллан сказал ему, что тот сопоставим габаритами с целым Скайхолдом, и тот смеялся, как от лучшей шутки в своей жизни. Лавеллан тогда смутился: «я не имел в виду ничего такого». Но было слишком поздно. Лавеллан был заворожен созданием, по сравнению с которым даже шемлены, даже шемленские воины вроде храмовника Каллена казались мелкими худосочными детьми. Он улыбался и подмигивал Быку, и это было все равно, что приманивать Hanal'ghilan, самца галлы с золотыми рогами в надежде, что тот придет и оплодотворит клановое стадо, и народятся оленята золотистой масти, с рогами, словно откованными из плавленого солнца. Самцы галл далеко не хрупкие и утонченные создания, в стаде держат только одного, потому что это массивные и свирепые твари. У Быка тоже есть рога. Лавеллан так и не осознал для себя, что он такое. У долийцев звери могут быть друзьями: галлы не ездовой скот, а помощники; волки — верные друзья. Всякий долиец скажет, что галла или волк много лучше и мудрей шемлена. Так и относился Лавеллан к одному из народа кунари, и улыбался, и говорил добрые слова; но не ждал, что прирученный рогатый зверь придет к нему сейчас. Он ничего не объясняет, а Бык не спрашивает, только садится рядом, и спустя некоторое время обнимает своей огромной лапищей. У Быка запястный сустав толще лодыжки Лавеллана, но тяжесть прикосновения приятна, от него пахнет какими-то пряностями с ноткой крови. Они оба молчат, а затем Лавеллан ловит себя на том, что перестал рыдать: принимает прикосновение всем телом, задается вопросом, почему не так тяжело, как могло быть, принюхивается, исследует, будто выискивает для аравеллей безопасные тропы или выслеживает зверя. Это сравнение болезненно, но терпимо. — Я подвел их, — Бык не просит объяснений, Лавеллан сам начинает разговор. — Они погибли из-за меня. — Правда? И что бы ты сделал с разбойниками? — Голос Быка гудит на низкой ноте. Как злые пчелы в банках Сэры. В такт голосу скрипит дерево. На лиловом ночном небе Брешь похожа на огромную лужу. Лавеллан не отвечает. — Прострелил бы пару глоток, а потом? В Метке Брешь отражается многократно. Когда Лавеллану нечего ответить — он вытягивает руку и рассматривает свою незаживающую рану. — Может быть, мне следовало погибнуть с ними, — произносит, наконец. Он не хочет спорить с Быком. Ни с кем не хочет спорить, за последние дни он едва ли сказал больше пары десятков слов, считая предлоги и междометия. — Так бы и случилось, только гораздо раньше: когда этот гребаный Корифей устроил взрыв на Конклаве. — Я не Вестник никакой Андрасте! Я долиец. Ma ir'venVir'Thannadal… Dirtharama. Лавеллан кричит, по носу стекает слеза — и остается на сером ногте большого пальца. К его лицу Бык прикасается еще осторожнее, чем обнимал. — Знаю я, что ты мне скажешь! — Лавеллан дергает головой, отодвигается, скалится и шипит. Он сравнивал Быка с самцом галлы, но себе сейчас напоминает собаку. Нет, не волка — подвизгивающую дворнягу. — Что на все воля… в этого Создателя ты не веришь, значит, твоего Кун. Что ничего не исправишь. А знаешь, — он лязгает зубами,— я уже думал, зря мне, что ли, этот тевинтерец служит? Пусть отдаст свой амулет. Я вернусь в прошлое, все исправлю. Даже если придется приносить эти… как их? Жертвы магии крови? Понятия не имею. Лавеллан замолкает, чтобы уткнуться в бицепс Быка. Кожа у него грубая, как подошва, шрамы похожи на глубокие борозды. Мокрым плачущим глазом Лавеллан ощущает неровную выемку, должно быть, от особого ножа, Бык рассказывал, что таким пользуются воины тумана: внутри жерла яд, и, вонзенный в тело, нож раскрывается, как цветок. Лавеллан понимает, что сам высказал все, что мог. — Я не хочу быть Инквизитором. — Ты уже стал им. Лавеллан вздыхает. Он дотрагивается до белесого по сравнению с остальной серой кожей углубления (здоровой) правой рукой. Лавеллану все еще больно, и он думает о ноже-цветке и шрамах. Боль проходит, раны заживают. — Завтра убьем дракона, — обещает он Быку. — И венатори. И разбойников. Лавеллан кивает. Боль не проходит ни на следующий день, ни через неделю, но слабеет. Очищенная от отравы и гноя рана заживает. Чтобы отвлечься от мыслей о клане, Лавеллан собирает знаки-приметы, некоторые забавляют его, некоторые вводят в ступор. Например: выброшенные когда-то сапоги из добротной волчьей кожи он находит рядом с палаткой. Например: во фляге вместо горьковатого отвара трав по рецепту Лелианы обнаруживается ядреное пойло, Лавеллан глотает залпом и долго кашляет, отфыркиваясь и дергая кадыком. Они сидят на поваленном грозой дереве возле костра, Бык — в паре футов, едва заметно ухмыляется. В единственном глазу задорная искорка. Он напоминает Сэру. Его забота сравнима по изящности с бегом бронто, но, пожалуй, Лавеллану нравится. Еще он думает, что хотел бы снова прикоснуться к тому самому шраму от кинжала-цветка. Эта мысль остается на обочине ежедневных дел, Лавеллан не так уж часто вспоминает о ней. Они избавляют дороги от разбойников, выжигают пещеру с красным лириумом и храмовниками. Бык вскрывает зараженные доспехи, будто устричную скорлупу. Сзади на него набрасывается «тень», отравленные кинжалы мелькают над голой, незащищенной спиной, но стрела Лавеллана опережает удар. Храмовник падает замертво. Лавеллан подходит ближе к поросшему кристаллами изуродованному телу, а затем улыбается Быку. — Ты спас мне жизнь, — серьезно говорит тот. В паре шагов от них фыркает Сэра. Она обшаривает убитых. Варрик ворчит: не трогай, прикоснешься — заболеешь. Сэра все равно потрошит сумки, отпарывает серебряные и золоченые нашивки. Лавеллан разводит руками. — Как и ты мне, раз эдак двести. Дракона приходится выслеживать несколько дней. Тварь огромна, в ее логове мог бы с легкостью разместиться (целый долийский клан, Лавеллан гонит прочь сравнение, и передергивает лопатками от него) взвод солдат. И удивительно осторожна: драконица держится в воздухе, изрыгает огонь, не спешит спускаться. Вместо нее на отряд Инквизитора выбегают пронзительно верещащие детеныши. Они похожи на самых обычных ящериц, только неправдоподобно громадных. Лавеллан убивает их так, как убивал в лесу оленей. Они с Быком потрошат добычу, отвозят Хардинг и интендантам чешую. Это Бык посоветовал. Истинный кунари: ничто не должно пропасть, все можно использовать. Бык вспарывает брюхо очередному драконлингу с деловитостью мясника и слизывает кровь с пальцев. Лавеллан слышит короткие фразы на родном языке кунари, и это ужасно похоже на то, как он сам возносил молитву Андруил, умоляя помочь в охоте и прося прощения за то, что отнимает чужую жизнь. Противостояние с драконицей затягивается на несколько дней. Тварь умна. Бык ее уважает — тогда как о главном враге, Корифее, отзывался сквозь зубы, почти с презрением. Драконица сжигает две палатки. Погибших нет, но запасы эльфийского корня и бараньих шкур стали пеплом, а вместе с припасами - лучшая мантия Дориана, по которой тот страдает, будто по близкому другу. Хотя нет. Феликса тот оплакивал молча. Если задуматься, у каждого в отряде есть о ком горевать, у каждого — своя метка, шрам от ядовитого кинжала или короста вдоль крупного сосуда на ладони. Иногда Лавеллан спрашивает, чаще — нет. Он не Коул и не хочет знать все. Ему вполне достаточно Инквизиции… и драконицы. Та наконец-то сдается, и они несколько часов гоняются за тварью, дважды сгорели бы заживо, если бы не магические щиты Соласа; чопорная Вивьен выхватывает откуда-то из небытия призрачный меч. Варрик кричит что-то похожее на церковные гимны: его бог — Бьянка, поклоняться арбалету ничуть не хуже, чем сожженной женщине… или пропавшим из мира богам. У Лавеллана заканчиваются стрелы. Сэра бросает ему колчан. В конце битвы они изранены, покрыты гарью и едва дышат. И тогда Бык вырывается вперед, швыряет свое гигантское тело боевым топором вперед; удар приходится в череп дракона — в то самое нежное местечко на подбородке. Это победа. Залитый темной кровью Бык поднимает сначала топор, а когда Лавеллан подходит ближе, хватает его, сажает себе на шею. В лагерь Лавеллан возвращается эдаким живым штандартом. Мечтающим вымыться и отдохнуть. Впервые после неудавшегося Конклава он почти счастлив. Перед тем, как Бык поставит его на землю, Лавеллан прихватывает губами кончик уха — заостренного, почти как у эльфов. На языке остается солоновато-горький привкус драконьей крови. Если Бык спросит, ответит: обычно мне не допрыгнуть, ты сам подставился. Но Бык ничего не спрашивает. Кажется, даже не замечает. С тех пор, как Лавеллан разорвал постель в клочья и превратил кровать из оствикского бука в погребальное ложе самому себе, он ни разу не ночевал в «своих покоях».Чаще всего спит прямо в саду, в спальном мешке. Иногда — на конюшне, в стогу сена. Еще реже — в таверне, носом в стол, или даже на чердаке, где всегда одновременно есть-нет Коул. Но однажды Лавеллан понимает, что рана зажила достаточно. Он может вернуться в спальню. Так правильно, меньше слухов о странностях Инквизитора, меньше презрительного фырканья «дикий эльф!» от орлейских аристократов. Кто бы мог подумать, что ему будет не плевать на мнение орлейских аристократов. Жозефина умеет убеждать. У них свои правила, и нам нужна их помощь. Игра — это тоже охота, с кровью и ободранными шкурами. Наверняка Хранительница Дешанна одобрила бы успехи своего охотника. Входя в спальню, Лавеллан знает, что кровать будет приглашающе расстелена, а простыни и подушки — белоснежными. Жозефина — а если точнее, слуги, вполне вероятно, такие же эльфы, как он сам; те, кого когда-то презрительно называл «плоскоухими»,— позаботилась об этом. Она умеет читать мысли без всякой магии. Но останавливается на пороге: его ждет сюрприз, и вовсе даже не от Жозефины. Железный Бык сидит на расстеленной кровати. Сам он одет полностью, даже с сапогами, и, похоже, давно ждет. Камин жарко натоплен, в окна вставили новые рамы, ветер по-прежнему гуляет по комнате, но уже не так холодно. Лавеллан даже не знает, нравится ли ему это. Еще больше удобства, камней, человекоподобия… И Бык. Бык в этой чистенькой теплой комнате смотрится почти чужеродно. Лавеллан улыбается. — Думаешь, не вижу твоих намеков? — тот берет с места в карьер. — Хочешь покататься на бычке? Свое имя — или прозвище, или как там правильно у кунари, он произносит как ни в чем не бывало, и «со строчной буквы», однажды они обсуждали это. Лавеллану стоит признать, он приманивал «золотую галлу» давным-давно. — Понимаю твое желание, но готов ли ты? — Бык поднимается с жалобно скрипнувшей кровати и идет — надвигается на Лавеллана. Сердце подпрыгивает и пропускает удар. «Hanal'ghilan», — думает Лавеллан. Огонь в камине неярок, свечи почти прогорели, и в темно-бронзовом полусвете Бык кажется особенно огромным. Зверь пришел и ластится. Лавеллан приручил его. Или нет? «Я готов», — решает он, ухмыляется и повторяет вслух: — Я готов. Бык перехватывает оба его запястья над головой. — Ты уверен? Смотри, последний шанс отказаться. Лавеллан пойман в тиски. Он гибкий и ловкий, но сейчас абсолютно беспомощен. От него ничего не зависит. Вернее, не будет зависеть, если даст согласие. От этой мысли сердце, похоже, становится травяным чаем и расплескивается по грудной клетке, и сам он превращается в желе, и это пронзительно-приятно. Лавеллан дышит сквозь тесно сжатые зубы, а губу прикусывает изнутри. — Возьми меня. Это все равно, что спрыгнуть с высочайшей башни Скайхолда, только горячо и сладко. Позже он старается вспомнить, что именно Бык с ним делал. Связывал? Держал за запястья, растянув на собственной кровати (с белыми чистыми простынями, будь они неладны), точно на дыбе. Ноги широко разведены, плечи затекли. Он — лицом в подушку, попытался обернуться, но Бык не позволил. — В другой раз. Иначе ты не сможешь принять. Мерное «принять» — словно речь о мече в ножнах или правильном размере обуви. Лавеллан терся пахом о шершавые простыни. Бык не позволяет увидеть себя без одежды. Должно быть, чтобы Лавеллан не испугался и не убежал, и если так, тот недооценил его. Хочется поскорее, прыжок затягивается, а Бык все выжидает, держа руки над головой. «Это продолжалось вечность». Лавеллан пытается вспомнить подробности, но выхватывает только неровные обрывки, точно из запутанного сна. Жесткие пальцы на бедрах. Сдавливают до синяков — это больно, это по-настоящему больно, пальцы скользкие и пахнут пряностями, экзотическими парволленскими маслами. Он готовился к этому, мелькает в голове. Лавеллан смеется, прежде чем вскрикнуть. Между ног палец проникает с осторожной нежностью. Лавеллан дергает ногами, то ли отбиваясь, то ли прося еще. Палец огромный и заполняет его целиком. Это всего лишь палец. Бык с оттяжкой шлепает его по костлявой заднице, приподнимает бедра и гладит торчащий член с неповторимой тягучей мерностью, оттягивает крайнюю плоть и повторяет рисунок каждой вены в паху, словно там у Лавеллана тоже татуировки, и Бык запоминает их на будущее. Может, чтобы отправить отчет для Бен-Хазрат. Лавеллан подвывает, вскидывает разгоряченные шлепком ягодицы и кусает подушку. Бык растягивает — готовит — его несколько часов, а может быть, суток. Лавеллан умоляет позволить кончить, смазка стекает в гигантские серые ладони, и Бык внимательно собирает каждую каплю. Я больше не могу, твердит Лавеллан, Dirtharama, не требуй невозможного от моего тощего эльфийского зада. У него все горит между ног, ломит мышцы, потому что порой Бык наваливается пусть не всем весом, но довольно, чтобы Лавеллан задохнулся от тяжести этого живого камня. Он стонет и просит. Умоляет. В конце концов, Бык дает ему то, чего хочет — сполна. Вряд ли он вталкивает член хотя бы на треть — краем глаза Лавеллан видит, что инструмент возбужденного кунари размером чуть не с его руку, но уже неважно. Лавеллан весь пронизан пульсирующим жаром чужого тела. Бык насаживает его почти с грубостью — хотя это не настоящая грубость, он мог бы разорвать его пополам, от мучительного наслаждения выкручивает мышцы, низ живота пульсирует, словно внутри раскрылся Разрыв и вытянул туда все, кроме единственного момента. Лавеллан не помнит подробностей. На простыне белые и красные пятна. Наутро у него все болит, и он посмеивается, разглядывая испорченное белье. Жозефина будет недовольна. Наверное. Он знает, что хочет повторить. С тех пор жизнь Инквизитора-Лавеллана разделена надвое, но не поровну. Большую часть времени он командует, принимает решения, по его слову заключаются союзы, выдвигаются войска и скользят в темноте шпионы-убийцы. Ему бы и проще думать, что Лелиана, Жозефина и Каллен решают все сами, но это не так, они терпеливо дожидаются вердикта. А еще есть трон, в котором костлявый эльфийский зад, да и все остальное, утопает целиком. С этого трона Инквизитор казнит и милует, взгляд очередного гремящего цепями преступника похож на сушеную еловую иголку под одеждой. Со временем накапливается целый ворох. Это если не считать собственноручно убитых венатори, красных храмовников, разбойников, живых мертвецов и, конечно, демонов. Зеленая муть Разрывов — если стоять рядом, дергает ладонь и кишки выкручивает, точно наелся неспелой ежевики, только в кусты не убежишь, больше некому закрывать, — снится Лавеллану в кошмарах. Но теперь не каждый день. Надвое, но не поровну: в походах все как обычно, Бык подчиняется его приказам, с дисциплиной у него куда лучше, чем у Дориана, например. Или чем у Вивьен, периодически кривящей губы и дающей в самый неподходящий момент чрезвычайно ценные советы. А когда они возвращаются в Скайхолд, Бык… Забирает кошмары Инквизитора. Забирает все иголки взглядов и смывает кровью Лавеллана мысли о пролитой чужой. Он оставляет только ощущение правильности. Не фанатичной праведности Вестника Андрасте, в которую Лавеллан все равно никогда не верил, а той правильности, что сродни ладному, не скрипучему колесу телеги, натянутой тетиве или огню в очаге. Бык говорил, что Кун — это много-много правил. Лавеллана пугала идея потери себя, но некоторые техники Кун не так уж дурны, например, система «отношений». — Что такое «като»? — Просто запомни это слово и скажи, если захочешь, чтобы я остановился. На публике Бык ведет себя по-прежнему. В другой половине жизни он связывает Лавеллана. Или нет, но тогда держит так, чтобы тот не мог коснуться живота или паха, а еще у Быка полным-полно «инструментов». Лавеллан никогда таких не видел, о предназначении большей части лишь догадывается. Он мог бы спросить заранее, но молчит. Он предпочитает узнать собственным телом; так же, как прежде искал дорогу по приметам — мху на деревьях, вкусу листьев и почвы, даже помета животных, это шемленам нужны карты, книги и печати. Книги гниют, карты рвутся. Тело не забывает. Некоторые «инструменты» причиняют боль: защелкиваются на чувствительной, тонкой коже сосков, порой Бык даже отводит крайнюю плоть и цепляет одну из «прищепок», немного похожих на те, на каких развешивают белье. Лавеллан взвизгивает или шипит сквозь стиснутые зубы, но открытая головка мокра, он тыкается в массивную ладонь Быка, словно требующий ласки щенок. Ласку он получит, но не скоро. И не знает, когда именно, по эту сторону двери спальни от него ничего не зависит (кроме слова «като», но Лавеллан ни разу не произнес его, ни разу). Неизвестность снаружи пугает, Лавеллан даже не притворяется, будто не задерживает дыхание, входя в пропахшую скверной пещеру или углубляясь в пустыню Свистящих Пустошей. Неизвестность здесь тщательно выверена. Прищепки на сосках и члене причинят лишь допустимую боль. Хлыст из шелка в мелких узелках расчертит удары на спине и ягодицах, но именно столько, сколько Лавеллан способен вынести. Бык держит его в объятиях, даже когда не дотрагивается. Порой Лавеллан думает, что если именно это — Кун, то он ничего не имеет против, только задать вопрос значило бы все испортить, хуже демонова «като», и он помалкивает. Разделение симметрично. В Адаманте крови по колено, демоны разбегаются, словно крысы в старом амбаре. Рухнув в Тень живьем, Лавеллан первым делом тошнит, выблевывает вчерашний ужин и скудный завтрак. От падения кружится голова, он сплевывает кислую от желудочного сока слюну и хихикает. «Я наблевал рядом с городом богов». Остальным не легче. В Тени Лавеллан узнает тайну Быка, интимную, как темно-розовое дно глубокого шрама: он боится демонов. Прежде не замечал, забавно. Должно быть, потому что прежде они били выпавших из Бреши, и демоны ничем не отличались от любых других враждебных чудовищ, не шептали и не вымурлыкивали на ухо постыдные кошмары. В шепот нельзя выстрелить или разрубить его пополам. — Мы здесь во плоти, — повторяет Лавеллан, как будто неверяще. На самом деле, напоминает. Солас каждый раз соглашается. Он, похоже, счастлив здесь оказаться. Что ж, у каждого свой комфортный угол. Солас плывет сквозь Тень, Лавеллан шагает позади, мрачно размышляя, откроются ли у того жабры — прямо на длинной кадыкастой шее, розовые разрезы со слюдянистой пленкой. Ему бы подошло. Когда Кошмар проникает в разум, Лавеллан хватает Быка за руку. Кто-то из отряда это замечает, но вряд ли осуждает. Лавеллан собирает свои воспоминания — одно за другим. Верховная Жрица Джустиния вывела его из Тени, а потом погибла. Никакой Андрасте. Никакого Вестника. Он выдыхает с облегчением и усиленно отводит взгляд от Кассандры, непроницаемое лицо которой на целое мгновение разбивается страданием и скорбными складками у рта. Лавеллан ей сочувствует, нелегко терять веру. Наверное, даже тяжелее, чем получать надушенное письмо с коротким «все убиты» и мягкое «простите, Инквизитор» Жозефины. Лавеллан не хотел бы сравнивать. Ему хватило. Кошмар его не пугает, в Тени он не ощущает ни ужаса, ни восторга, одну муть зеленоватого тумана, пахнущего болотом и почему-то жженой бумагой. Они пробираются гуськом по скользким камням под ворчание Варрика и Сэры, восхищенные комментарии Соласа и испуганные вздохи Коула. Лавеллан сунул бы бедолаге засахаренное яблоко, да вот беда — в кармане ни одного не завалялось. Когда они добираются до конца лабиринта, Лавеллан не уверен, боится ли кто-то из отряда Кошмара, или же демон сам трясется и сучит паучьими лапками в предвкушении неизбежного. Инквизиция одержит победу. Вопрос только в количестве жертв. Страж и Хоук, оба предлагают остаться в Тени, и Лавеллан, залитый черным ихором демонов, оборачивается: почему вы, разве я не могу? Он натыкается на взгляд Быка. Нет, говорит тот. Не можешь. Приходится выбрать другого. Как всегда. Разделение симметрично, Стражи искупают грехи, а они возвращаются в Скайхолд, и ночью Бык завязывает Лавеллану глаза, привязывает в позе морской звезды на кровати, не выходит дернуть ни ногой, ни рукой. Лавеллан может догадываться о происходящем лишь по звукам, однако Бык двигается поразительно тихо для восьмифутовой громады. Лавеллан вдыхает запах пота и пряностей, свечного воска, собственного тела. Улавливает тихие шаги, далекий вой ветра, лай чьей-то собаки. С ним может произойти что угодно. Почти как в Тени; но здесь ему не придется решать, кто останется в мире духов и пожертвует жизнью. Из-под черной бархатной повязки стекают слезы. Лавеллан всхлипывает, щеки пылают, дышать тяжелее и запахи ощущать тоже. Он шмыгает носом. Он представления не имеет, отчего плачет. Просто так надо. Кровать скрипит и проседает от чужого веса. Лавеллан пытается угадать: шелковый хлыст с узелками? Защелки? Может быть, эта штука — вроде муляжа фруктов из орлейской вазы, низка зеленого винограда, только не обычной лозой, а бусами. Однажды вся нить оказалась внутри Лавеллана, он сначала зажимался, а затем расслабился, а когда Бык потянул — аж взвыл от удовольствия. У Быка просто потрясающая фантазия. И не только для рогатого наемника-кунари. На сей раз, в первую ночь после Адаманта и Тени, ничего не происходит. Только завязанные глаза, сплетенные точно паутиной руки и ноги. Лавеллан даже не возбужден, хотя член не мягкий, кровь приливает ниже пояса, однако не до настоящего стояка. Он ждет, ждет и ждет. В темноте чужое присутствие разрастается, на мгновение Лавеллан теряется, путается. Он ведь в комнате, на кровати, его связал любовник? Не Кошмар? Не липкая паутина? Не место темной магии и обморочных видений — Тень? В тот момент, когда он готов закричать и взмолиться, кожу обжигают капли воска. Две на животе, стекают от подреберья в мягкую впадину живота, одна — на почти голый лобок, Бык все подсмеивался, что у него почти нет растительности между ног, рыжий пушок — и только. «Зато рыжий…» Лавеллан взвизгивает от боли и облегчения. Кошмар закончен. Боль от восковых капель совсем не мучительна, свечной жар и тепло дыхания — за каждой каплей внимательно наблюдают, ни одна не сползет по неверной траектории, — возвращают в реальность. — Возьми меня, — проговаривает Лавеллан так, как просил много раз прежде. Бык ничего не отвечает. Капля — но не такая раскаленная, как три перед ней, обжигает голую мошонку. Лавеллан вновь вскрикивает. А затем обожженного места касается влажный, немного шершавый (как у зверя) язык, кончик скользит от корня члена до раскрытого ануса и проникает внутрь. Лавеллан может только представить голову Быка (куда он девает рога) между своих ног, он ничего не видит, но ощущений довольно, чтобы стонать и метаться в путах. Воск жжет, язык исцеляет. Всякое желание будет исполнено, нет никаких сомнений, а когда — неважно. Не ему решать. В конце концов эта разделенность надвое подталкивает спросить: что дальше? Разговаривают, как обычно, в таверне. Кое-кто охает, узнав «самого Инквизитора», но большинство — и Бык это однажды показал Лавеллану, — попросту не узнает. Он символ, а не живое существо. Гном-владелец и тот подслеповато щурится, кажется, хочет даже выгнать подозрительного эльфа, и только потом торопливо наливает пива. Бык пьет свое ядреное пойло. Лавеллан ограничивается кислятиной из здоровенной бочки. Над головой висит связка лука, и Лавеллан достаточно захмелел, чтобы сравнивать ее с пушистым шаром омелы. Нет, правда, почему бы Быку не поцеловать его прямо здесь? Он ведь не стесняется хлопнуть по заду прямо посреди скайхолдского двора, Коул точно видел. А еще Лелиана и Кассандра. Тогда Лавеллан сам поцеловал Быка, и тот подхватил его на руки, словно в тот день, когда они убили дракона, а эльф, по недоразумению ставший Инквизитором, изображал еще и окропленный кровью флаг. Но тихий голос сомнения шептал Лавеллану: он шпион Бен-Хазрат. Он делает так, как тебе нужно — и сознался в этом, разве нет? Он кунари, в конце концов, когда ты, любопытствуя, спрашивал «как у вас это», он рассказывал «секс — все равно, что сходить к лекарю». Почему все должно измениться ради эльфа-недоразумения? Уж явно не из-за зеленоватой коросты-Метки. А больше ничем Лавеллан не славен. Ну хорошо, еще поход в Тень во плоти и несколько десятков решений, влияющих на судьбы всего Тедаса… под пристальным присмотром Левой и Правой Десницы Ее Святейшества. Лук-омела над головой пахнет горько, до слез. Пиво тоже слишком горькое. — У вас ведь не женятся, и ничего такого? — спрашивает Лавеллан, мысленно делая ставки. Как в игре «Порочная Добродетель». Бык отговорится какой-нибудь очень правильной фразой. Вроде: это неважно. Вроде: система работает, правда? И не поспоришь. Но к его удивлению, Бык рассказывает о том, что даже у кунари, лишенных своего «я», даже имени, существует традиция признания. Не в любви, в дружбе. «Драконий зуб, разделенный надвое», запоминает Лавеллан. Он думает, что это очень похоже на долийские традиции. Все равно, что принести шкуру своему возлюбленному. Даже лучше. «Я пойду и поймаю дракона, специально для тебя». Хмель кусает за язык, но Лавеллану удается удержать опрометчивые слова. Он смеется и целует Быка. Тот отвечает, конечно, а еще по-свойски лапает за зад, полностью помещающийся в одной ладони, ворошит и треплет собранные в хвост рыжие волосы. На них смотрят — гном, бардесса, даже Сэра мелькает рядом и закатывает глаза, попутно скорчив рожу. Лавеллан почти счастлив. Почти, потому что еще не завершил ритуал с драконьим зубом. Его жизнь из-за Быка разделена надвое, но этот ритуал, напротив, соединит ее. Так или иначе. Вопрос лишь в том, как именно. Бык ведь в первую очередь кунари, элита разведки; и он сам рассказывал, что сдался «промывателям мозгов», когда однажды почуял в себе разлад. Да или нет. Лавеллан ничего не смыслит в человеческой политике. Жозефина натаскивает в познаниях этикета (милорд Инквизитор, эта вилка для морепродуктов, ни в коем случае нельзя ею есть десерт!), Лелиана выкладывает секреты, словно карты на игральном столе. Но Лавеллану большинство шемленов на одно лицо, Селина или Гаспар воссядут на троне людей — неважно. Из всего клана только Хранительница и, может быть, ее Первая знали о том, чем дышат сильные мира сего, а охотники в лучшем случае изредка забредали в деревни, продать шкуры, оленьи рога и мясо и купить зерна. Вилки похожи одна на другую, а в интригах и подавно не разберешься. Они должны защитить Селину, потому что в Редклиффе Лавеллан видел пустоту и красно-черную смерть, это будущее не должно наступить. Проще некуда. Быка он берет с собой на бал. Жозефина не в восторге от этой идеи, слишком scandalo, говорит она. Но смиряется, потому что Лавеллан неумолим. В конце концов, он же выучил эти демоновы вилки. Во внутреннем кармане роскошного и ужасно неудобного одеяния Лавеллан прячет драконий зуб, расколотый надвое; эту вещь он получил недавно и таскает всюду, но никак не представится удобного случая… На балу — тоже. На балу они расследуют государственную измену, убивают венатори, вербуют агентов, танцуют с предателями — на славу ведут Игру. Лелиана позаботилась о том, чтобы пронести оружие. В результате Орлей спасен, а кто на троне — неважно. Бык приглашает на танец, и Лавеллан уже открывает рот, чтобы поговорить о драконьем зубе, и трогает за пазухой, на мгновение обмирает — потерял! Однако на них пялится вся знать, и золоченый паркет все еще в лужах крови. «Потом». Бык хорошо танцует. Неуклюже следуя за ним, Лавеллан думает о кунари, дрессированных шпионах и о том, что самцов галл редко держат в стадах, приручить их невозможно. Даже легендарного Hanal'ghilan. Он едва не выбрасывает драконий зуб в саду. Что-то останавливает — глупое и непонимающее мир, что-то вроде Коула. Может быть, надежда. В Скайхолде теперь живет отступница, отступница привезла с собой гигантское зеркало, что ведет в серое небытие. Едва оказавшись там, Лавеллан мечтал лишь о том, чтобы выбежать поскорее — к свежей зеленой траве, к синему небу, даже к ранам, на плече повязка после недавней стычки с красными храмовниками (Лавеллан изо всех сил старается не думать «а вдруг туда попали кусочки красного лириума»). Отступница Морриган рассказывала об элювианах, эльфийской магии. «Наследие твоего народа». «Моего ли?» Лавеллану представлялся Солас — знаток Тени и древних артефактов. Что бы он сказал о сером «ничто» с тысячами одинаковых зеркал, словно вырванных сердец. Большинство из них затихло и умерло. Некоторые еще качают древнюю кровь-магию. Морриган продолжала. Лавеллан-Инквизитор кивал. Трогал так и не подаренный драконий зуб в кармане. Да, храм. Да, нужно перехватить Корифея. Скоро выдвигаемся. Спустя час он позвал Быка за собой, и, конечно же, тот не отказал. Возможно, истолковал по-своему «слишком много решений, слишком много ответственности». Инструмент. Кунари. Бен-Хазрат. Он делает все слишком правильно. Это система. Они успели раздеться, на сей раз Бык не связывал и не лишал Лавеллана подвижности или зрения, или слуха, или всего сразу, никаких бархатных лент и плотных повязок. Драконий клык затерялся в инквизиторской нижней рубахе. Лавеллан потянулся к нему, подбирая слова, все они казались уродливыми, как вывалившиеся из-за Завесы демоны, и глупыми, точно наги. Все шло не так. В самый неподходящий момент, когда слова почти отыскались, вошел Каллен. Затем Жозефина и Кассандра. Даже невозмутимый Бык не выдержал и выругался в пространство. — Ладно-ладно, не будем вам мешать, — Кассандра оказалась невозмутимее остальных. Лавеллан наблюдал за раскрасневшимся Калленом, командор смутился больше всех. — Каждый имеет право немного поразвлечься. «Поразвлечься» ударило сильнее плеток Быка, обожгло жарче воска. — Мы не «развлекаемся», — лавеллановы уши дергались, как у нервной лошади. Взгляд Быка он осязал на лопатках, затылке — и голой заднице с нежными розовыми следами прошлой ночи. — У нас все серьезно. Он говорил за себя. Слова были совсем не теми, что нужно. Едва дождавшись уединения, Лавеллан просто достал подарок. — Драконий зуб, разделенный надвое. Бык проговорил вслух, будто не веря. «Да или нет». Лавеллан дернул костлявым плечом. В животе поселилась холодная резь. Откажется. Бен-Хазрат не дозволено заводить… как это называют шемлены? «Серьезных отношений». — Неважно, как далеко мы окажемся друг от друга, мы все равно будем вместе. Он повторял сказанное однажды самим Быком почти монотонно, зажмурившись, и уши по-прежнему дергались. Он очнулся, лишь когда тот обнял, проговорив: — Кадан. — Кадан? — переспросил Лавеллан. — «Мое сердце». Из Храма Митал Лавеллан возвращается разбитый, разорванный в клочья и собранный заново, в каждом шве — капли горькой воды, в каждом вдохе — шепот Источника. Осуждают его, кажется, все, даже Солас и Коул. Дориан возмущается: «Ты мог погибнуть». Сэра целится в переносицу: теперь в тебе демон. Бык тоже не одобряет, но к нему Лавеллан приходит как обычно. — Оно теперь во мне… в голове, вот здесь, — касается виска, и Бык ловит его ладонь, Метка пульсирует, пальцы плохо слушаются, Лавеллан болен после Храма Митал. — Зачем ты это сделал, кадан? Лавеллан только что наорал на Соласа и даже не жалеет. А Быку отвечает: — Потому что у меня не осталось ни богов, ни веры. Потому что мои боги оказались кучкой безумцев. Потому что стражи богов смотрят на меня, как на отребье, как мы на плоскоухих из эльфинажа. Лавеллан смеется. — Как будто мы имеем на это право. Солас прав, мы потеряли все, и лучше всего… не знаю, исчезнуть. Он рыдает, уткнувшись лбом в грудь Быка, и снова гладит тот шрам от ножа-цветка. Его клан снова уничтожен — вместе со всем народом, вырезан до последнего, и холодная земля поглотила последнюю каплю крови. Ничего не было. Они все еще сидят под горбатым деревом. Остальное приснилось. Лавеллан нащупывает половинки медальона-драконьего зуба. Они совершенно одинаковые, красиво отделаны серебром, на ощупь неотличимы. Половинка Быка теплее, может быть, у кунари выше температура тела, недаром же Бык спокойно обходится без верхней одежды. — Этот шепот не злой, только… Лавеллан кусает губы, грызет, отрывая маленькие клочья тонкой кожи. — Правдивый. Слишком правдивый, а я не понимаю и половины. Он поднимает взгляд, и в глазу Быка видит собственное искаженное отражение — мученическая гримаса, губы такие яркие, что кажутся перемазанными клюквенным соком. Или кровью. Сородичей. — Ты сумеешь понять, — Бык сажает его на колени, шлепает по бедру — несильно, но это условный сигнал. Бык дал Лавеллану «като»-остановку, но сам выдрессировал Инквизитора куда надежней. В голове по-прежнему звучит шепот, вкрадчивый и неясный. Лавеллан покачивается от шлепка, начинает ерзать, сквозь одежду насаживаясь на член Быка. Собственное возбуждение сродни приступу лихорадки. — Мы справимся со всеми твоими голосами, — Бык шепчет на ухо, раздевая его, а Лавеллан уже торопит: быстрее, рви одежду, мне плевать. Я заштопаю или выброшу потихоньку, а сам оденусь в какое-нибудь рванье. Мне все равно. У меня нет ни богов, ни веры, даже собственный народ оказался лишь насмешкой над истиной. Зато есть ты. В ту ночь Лавеллан хватает Быка за рога и почти не жмурится, ни от растягивающей боли, когда крупный член вторгается в недостаточно подготовленное, недостаточно смазанное отверстие, ни от наслаждения, когда прыжки в вывернутой странной позе наконец-то достигают своей цели. Быка он держит так крепко, что рискует сломать ногти. И все равно соскальзывает, и царапает его до крови. Член упирается в мускулистый серый живот. Ему хочется залить Быка своим семенем, ощутить внутри себя вязкую влагу, точно доказать: «равнодушные Стражи Храма, тоскливая память и сам Источник Скорби, которым я теперь стал, не властны надо мной». Ну хорошо, над «нами». Армии Корифея ослаблены, но не повержены. Жозефина напоминает об этом с милой улыбкой, чуть отводя взгляд, а Каллен в открытую заявляет, что до победы еще далеко. Поэтому, когда Бык говорит о союзе с кунари, здравая часть разума — та часть, которую сам Лавеллан мысленно не именует иначе как «Инквизитором», одобрительно кивает. Другая же, настороженная, затравленная — маленький эльф с сотней неудач в жизни и голосами в голове, протестует. Вторую Лавеллан привык отодвигать. Бык помогает ему в этом. Бык и предлагает этот союз. Взъерошенный и мокрый как мышь, Крэм пошел освежиться. Бык бьет щитом деревянное чучело, каждое слово звучит глухим ударом. — Почему бы и нет? — осторожно говорит Лавеллан. В бою Бык похож на ожившую яростную гору, но это давно не пугает. А сейчас вздрагивает. — Нам пригодится один из этих больших кораблей. — Дредноут, — уточняет Бык. В деревянном черепе открывается трещина, похожая на букву L. — Ты недоволен? — Знаешь, уже очень давно они ничего от меня не хотели, кроме отчетов, и я привык быть сам по себе. Но все отлично. Инквизиции пригодится такой союз. Лавеллан кивает. Лавеллан берет спутников, а Бык — большую часть своих ребят, включая Крэма. На Штормовом Берегу их встречает агент кунари, эльф по имени Гатт. В нем что-то неприятное, как будто кунарийские «перевоспитатели» убили его однажды, оживили, подселив послушного духа и теперь регулярно подновляют чучело, но внутри все сгнило — того гляди, изо рта вывалятся мокрицы и земляные черви. Гатт называет Быка Хиссрадом. — Это означает «Лжец», — поясняет он, хитро улыбаясь. Зубы у него мелкие, как у полевки, и поблескивают, будто слизняки. — Не надо говорить это так… — Бык наклоняет голову, как настоящий бык, готовый бодаться. Потом разводит руками. Инквизиции нужен корабль, а еще нельзя допустить, чтобы тевинтерцы получили лириум. — Ладно, — он делает жест своей команде. — Слушайте сюда… Звучит все просто. Нужно разделиться, ребята прикончат свою порцию венатори и зажгут сигнальный огонь. Лавеллану с Быком и спутниками предстоит то же самое. Гатт идет с ними. Лучше бы остался. По пути Гатт саркастично замечает, что Бык дал своим ребятам задание попроще. — Они будут в низине и дальше от корабля лириумных контрабандистов. — Тогда мы сделаем работку потруднее. Как в старые добрые времена, — ухмыляется Бык. Лавеллан оглядывается. Передергивает лопатками, физически ощущая влажных червей на спине. У него нет причин не любить Гатта, но так и хочется заехать недо-эльфу (мы все потеряли себя, но ты идешь дальше, даже дальше, чем Сэра) в глаз. Может быть, просто немного ревнует. Какая ерунда. Сигнальная площадка оккупирована отрядом венатори. Лавеллан стреляет первым, маг в черных одеждах с треугольным капюшоном падает, из открытого рта торчит оперение. Вторая стрела промахивается, задев только плечо, но венатори это не спасает: Бык разрубает мага пополам, словно баранью тушу. Воздух наполняется мясными брызгам и запахом крови, нагретого лириума и экскрементов. Еще один бой. Не сложнее многих прежних. Они запускают сигнальный огонь под ворчание Сэры. Та, как обычно, обшаривает карманы, общипывает мертвых тевинтерцев, словно гусей на жаркое. Бык с улыбкой машет дредноуту. Лавеллан вытягивается на цыпочках, чтобы рассмотреть корабль кунари. Тот похож на небольшой плавучий остров. — Отличная работа, — поздравляет всех Гатт. — Как в старые добрые времена, — подтверждает Бык. Он показывает большой палец Крэму на уступе ярдах в пятистах. А потом отступает. Шаг, два назад. Лавеллан еще не понимает, в чем дело, и пялится под ноги. Сапоги залиты кровью венатори, самое большое пятно в форме черепа. — Вот дерьмо, — говорит Бык. Лавеллану приходится убедиться. Дерьмо. Венатори, много венатори. — Твои «Быки» не выдержат, да? Лавеллан чувствует себя диким эльфом, который сожрал пирожное вилкой для устриц. Или наступил на ногу лорду. Или что там Жозефина считала непростительным преступлением. Не выстоят. Погибнут. Или еще успеют уйти. — Хиссрад, мы потеряем дредноут, если они уйдут, — Гатт едва не подпрыгивает. И без того жирная кожа блестит сильнее. На мгновение Лавеллану мерещится: сейчас сползет все, и оголится остов, вываренный скелет. — Половина Бен-Хазрат и так считают, что ты нас предал. Ты ведь не станешь тал-вашотом ради своего… сброда. Лавеллан смотрит на него, прищурившись. Он видит Дешанну— и бледные тени каждого из клана. Он видит Абеласа, чье лицо искажено мукой и презрением одновременно. В голове шепот Источника Скорби, сейчас он звучит как пронзительный хохот. «Ты Инквизитор». Метку на руке по-прежнему слабо дергает. «Инквизиции нужен союз с кунари и этот дредноут». «Твой клан мертв». Лавеллан с плеча бьет Гатта, губы мягко лопаются под костяшками пальцев, точно разбегаются от света вспугнутые мокрицы. Одновременно кричит: — Бык, труби отступление. Они стоят на стене Скайхолда — там, где облака, и ничего, кроме неба. Оба молчат. «Я нарушил правила» — думает Лавеллан, тянет прикоснуться к медальону-драконьему зубу на груди и проверить, не снял ли Бык свой. Кожаный шнурок на месте. Все по-прежнему, ну, почти по-прежнему. — Отсюда я бросал сапоги, — невпопад сообщает Лавеллан. — После того, как Жозефина сказала… ну, в общем, год назад. — Знаю. Бык не прикасается к нему. Лавеллан прикусывает нижнюю губу. «Я нарушил правила». Он был Инквизитором, брал на себя ответственность, помогал товарищам по команде, а еще нахлебался отравленной памятью воды из Источника Скорби. Лавеллан прислушивается к шепоту: сейчас он умиротворяющий. Шепот просит поговорить с Морриган, обещает скорую победу над Корифеем. Союз с кунари ничего особенно не помог бы выиграть, невелика потеря. Но не ломал никому жизнь. Даже Блэкволл решился признаться в преступлениях сам, Лавеллану пришлось, по выражению Варрика, разгребать чужое дерьмо. Порыв ветра едва не сбивает с ног. Бык подхватывает Лавеллана за руку. — Я сделал тебя тал-вашотом, — Лавеллан не убирает руку, но и не смотрит на Быка. — Ты сделал то, что было правильно. — Да? — Да. Хотя, останься я в Кун, наверняка думал бы иначе. Но я рад, что ты сумел выбрать за меня… Похоже, кое-чему научился, — Бык подмигивает своим единственным глазом, и это немного жутковато, но лишь чуть-чуть. — Дай врагу то, чего он хочет, дай другу то, что ему нужно. В груди Лавеллана теплеет. Он шумно выдыхает и хлюпает порозовевшим носом. — Научился. Ты меня научил. — Он больше не Хиссрад. Его зовут Железный Бык. Гатт выплюнул «похоже на то» с собственной кровью, его взгляд напоминал лезвие. — Hanal'ghilan. «Проводник». Так я называл тебя иногда… но я думаю, тебе хватит имен. Бык смеется: — Это точно. Теперь у меня только одно, и, пожалуй, я буду писать его с заглавной буквы. Он подхватывает Лавеллана, сажает себе на шею. — Смотри, солнце. Сквозь серую мглу блекло-рыжей дымкой проникают первые лучи. Лавеллан обнимает Быка за шею, прижимается щекой ко лбу и, перегнувшись, целует в губы. Бык достает из-за пазухи половинку своего амулета, Лавеллан делает то же самое, они прикладывают друг к другу, не разрывая поцелуя. Впереди битва с Корифеем, незаживающую рану-метку дергает, а голоса напевно шепчут, но теперь все это не страшно. Дорога светла, и ведет она к рассвету.