It didn't hurt

      Ранним утром снежные хлопья липнут к ресницам, а где-то вдалеке уже тихо звенят трамваи, по-волчьи мигая жёлтыми глазами-фарами. Ветер запутался в ветвях старого пушистого клёна и жалобно стонет, прося о помощи, а Сехун запутался в собственных чувствах, и стонать уже нет ни сил, ни желания. Он протянул руку вперёд и приглашающе раскрыл ладонь; на холодные пальцы тут же отпустились две тонкие, цепкие лапки. Похлопав пёстрыми крылышками, словно в знак благодарности, прилетевший первым воробей быстро принялся за угощение в виде горстки хлебных крошек, пока не явились другие разбойники. Хён всегда говорил, что холодной зимой птицам особенно тяжело.       Лухан: «Куда ты ушёл? Ещё даже семи нет.»       Сехун: «Я кормлю птиц во дворе.»       Лухан: «Мир не перевернулся бы, если бы ты сделал это с балкона или подождал пару часов, как все нормальные люди. Возвращайся.»       На улицах тихо и почти нет людей: мало кому хотелось вставать в такую рань в выходной, меняя тёплые постели на северный ветер и колючие снегопады. Сехун почти вслепую высыпал содержимое пакета на дно сделанной хёном кормушки, щурясь и уже даже не пытаясь смаргивать с глаз быстро тающий снег. Он вообще был очень покладистым и быстро ко всему привыкал, что очень злило Лухана.       «Ты должен быть твёрже», – часто повторял тот. Обычно в этот момент Лухан сидел, развалившись на диване с бутылкой пива, и с вызовом смотрел на замершего в дверном проёме младшего. Крепкие напитки Лухан принципиально не употреблял, а Сехун принципиально не отбирал у хёна дурно пахнущее хмельное, надеясь, что скоро тот сам перебесится.       «Это вредит твоей коже, когда ты поймешь это?»       «Это вредит нашим отношениям», – поправлял его Лухан. – «Ты бы следил за мной лучше, если бы тебе было не всё равно».       В какой момент Лухан начал думать, что младшему всё равно, последний не понимал сам. Просто Сехун не любил выяснять отношения. Он также был уверен в том, что никто не любит контроля над собой, а потому никогда не интересовался, куда Лухан так спешит вечерами и почему выглядит помятым по утрам.       «Я знаю, что он слишком честный, чтобы изменять мне», – думал Сехун.       «Даже если он застанет меня в постели с кем-то ещё, он просто приготовит кофе на троих», – думал Лухан.       Когда Сехун отпер дверь и тихо, стараясь не шуметь, проскользнул в душную квартиру, длинные, пушистые ресницы уже едва заметно подрагивали, а сквозь тонкие опущенные веки было видно, как бегают туда-обратно пугливые зрачки. Из-под одеяла, слабо сжимая телефон, торчала маленькая ладошка. Лухан причмокнул, слегка приоткрывая пухлые губы, и сильнее уткнулся курносым носом в подушку. Сехун аккуратно вытянул чужой телефон и повертел его в руках, борясь с желанием заглянуть в журнал звонков и почитать входящие текстовые.       «Он честный», – уверил себя Сехун, убирая телефон на прикроватный столик, так и не разблокировав его.       Спина Лухана была горячей и немного блестела от пота. Сдёрнув одеяло вниз, чтобы ему было не так жарко, Сехун лишь свободно перекинул руку через узкую талию, стараясь не прижиматься слишком близко. Через пару глубоких вдохов-выдохов на его ладонь опустилась другая, мягкая; подушечки пальцев медленно и доверительно погладили запястье, прежде чем сомкнуться на нём мёртвой хваткой. Сехун ткнулся носом в лохматую макушку и подумал о том, что ещё несколько часов назад это хрупкое тело пахло совсем не кокосовым шампунем, и не мандариновым гелем для душа.       Ведь когда Лухан позвонил младшему в два часа ночи, тот не поверил, что можно было так опьянеть от одного только пива.       Когда Лухан позвонил ему ещё через полчаса и попросил забрать домой, Сехун подумал, что даже бармен устал от бесконечных экспериментов этого гиперактивного китайца.       «Хён, где ты? Я совсем потерял тебя», — устало вздыхал Сехун, а перед глазами — приложившийся к бутылке тёмного Хань, плечом подпиравший к уху телефон и изо всех сил пытавшийся понять хоть слово, доносившееся из динамика.       «Сехуна-а! Я же здесь, прямо перед тобой, малыш. Зачем ты звонишь мне?»       Сехун сбросил вызов, убирая телефон в задний карман брюк, когда скользкая от пота рука опустилась на его талию и собственнически прижала к себе, а шею опалило горячее, прерывистое дыхание. От Лухана неприятно пахло грязным телом, алкоголем и сигаретами; его лицо влажно блестело, сверкающие глаза никак не могли сфокусироваться, а чёлка слиплась от пота, свисая со лба сосульками. Сехун поспешил высвободиться из этих тошнотворных объятий.       «Извините, аджосси», — холодно ответил он. — «Но я ищу своего хёна».       «Какой я тебе аджосси, не говори так», — протянул Лухан и резко поднялся, пошатнувшись и уронив за собой стул. — «Айщ. Сехун-а, заплати этому бармену, иначе мне придётся отдавать натурой за мебель», — сделав шаг вперёд, Лухан широко раскрыл руки и, сцепив их вместе на затылке младшего, всем телом повис на его шее, беспорядочно тычась губами, куда придётся.       «Это он так сказал, Сехун-а», — нарочито плаксиво пожаловался хён, с усмешкой вглядываясь сквозь свой туман в каменное лицо напротив, а затем, не найдя в нём нужных эмоций, отстранился и на нетвёрдых ногах побрёл в сторону выхода из бара.       Сехуну пришлось вести его в такси под руку, а потом, уже в квартире, силой заталкивать в душ, заставлять чистить зубы, уговаривать хоть немного поесть и укладывать спать, словно маленького ребёнка, чтобы вернуть себе того милого и тихого хёна, которым он был, когда не забивал свою голову разными глупостями.       —Сехун-ни, — вкрадчиво произнёс, наконец, Лухан, когда ему надоело притворяться спящим.       —Да, хён?       —Чонин вчера тоже там был. Совсем случайно оказался.       Лухан перевернулся на другой бок, лицом к Сехуну, встречаясь с его внимательным взглядом.       —Мы виделись впервые с тех пор, как расстались, — уверенно продолжил он, не пряча глаз. — Но он был так шокирован и напуган, что быстро ушёл.       —И как, вы хорошо поговорили с ним?       —Мне было не до разговоров, я был так пьян, что сразу полез обниматься. Кажется, я даже поцеловал его пару раз, — на лице старшего читался открытый вызов, и Сехун заметил, как тот в ожидании поджал губы, и в очередной раз молча проклял этого хёна за его дурацкие попытки вызвать ревность, а себя — за неспособность хотя бы раз повысить голос и разозлиться, как нормальный человек.       —Ты совсем не умеешь пить, хён, — Сехун лишь тихо хмыкнул и поцеловал хёна в макушку, крепко обнимая за острые плечи. — Не напивайся так больше.       —Почему ты спокоен? — раздражённо процедил Хань, вырываясь из объятий и принимая вертикальное положение. От резких движений тут же вскружило голову и потемнело в глазах; Лухан тихо застонал, жмурясь и ожидая, когда его тело придёт в норму. Сехун приподнялся следом и опустил руку ему на плечо.       —Семь утра воскресенья, хён, а ты пробыл в баре всю ночь. Поспи ещё немного.       Китаец перехватил чужую руку и резко оттолкнул её от себя. Он был похож на рассерженного кота. Растрёпанные пшеничные волосы торчали в разные стороны; глаза, всё ещё сонные, злобно сверкали под сведёнными вместе бровями, а приоткрытый рот старался поймать драгоценный воздух, которого у хёна в лёгких сейчас наверняка было в недостатке.       —Да, я не умею пить! — взорвался он. — И, кто знает, может, Чонин спас меня от измены, когда так позорно сбежал? Неужели тебе настолько плевать, что ты даже не ревнуешь меня?       —Мне не плевать. Я не хочу опять ссориться с тобой, хён.       Лухан поперхнулся от возмущения и, подскочив с кровати, выбежал из комнаты. Сехун проводил его взглядом, поборов желание кинуться следом, после чего просто упал на спину, накрыв руками глаза, и глубоко вздохнул, успокаиваясь. Он не понимал, что опять сделал не так. Ведь это не он напился вчера вечером, не он распускал руки со своим бывшим любовником и не его забирали ночью на такси из бара. Зато он отнёсся ко всему с пониманием, не стал устраивать истерик и помог добраться до дома, и всё равно в итоге оказался виноват.       Плёнкой из старого диафильма перед глазами проплывали их первые встречи с хёном два года назад.       «Вырез не должен быть слишком большим, чтобы в него не пролезли большие птицы», — учил Лухан, показывая на картонной коробке из-под сока границы сделанного окошка.       «Разве это честно по отношению к ним, хён?»       «Такие птицы отбирают хлебные крошки у маленьких», — обиженно заявлял хён, передавая тонсену готовую кормушку и случайно касаясь его холодных пальцев. — «Совсем замёрз. Пойдем ко мне? Я угощу тебя горячим шоколадом».       Горячий шоколад у хёна всегда был и оставался самым вкусным, а объятия — самыми тёплыми. Просто с каждым месяцем в напиток добавляли всё меньше сахара, а обкусанные ногти больно царапали кожу, словно шерстяной свитер, натянутый на голое тело.       К тиканью настенных часов добавились шум воды и приглушённые ругательства на родном китайском — в том, что это именно ругательства, сомневаться не приходилось, — а Сехуну казалось, что с каждой секундой стены в этой тесной спальне всё сильнее сжимаются, грозясь раздавить совсем. Не выдержав, он поднялся с кровати, накинул на себя пальто и покинул чужую квартиру прежде, чем несмело щёлкнул замок ванной комнаты.       Даже через месяц белые снежные мухи по-прежнему беспорядочно вьются вокруг, ища кого-то в седых облаках, сталкиваются друг с другом и разочарованно падают на раскрытые ладони, смертельно горячие. Снег под ногами уже не волшебный: он выглядит серым и жалобно всхлипывает после каждого удара подошвой зимних кроссовок, зато снежки получаться в такую погоду должны как никогда крепкими. Сехун думает о том, что в день, когда он ушёл, снег был совсем сухим, и даже идеально ровные снежки рассыпались.       В обеденный перерыв по привычке в ближайший Мак, да вот разделить большой комбо уже не с кем. Сехун садится в самом центре зала, подальше от окон, и долго сверлит взглядом два стакана с газировкой по ноль пять, а в собственной спине давно уже прожгли ему дыру ореховые глаза, уставшие и припухшие, как обычно, и пахло палёной тканью и немного палёной сорокаградусной.       Сехун достаёт из кармана пальто телефон и пишет: «Подойди уже, я тебя заметил». И хён подходит, падает в кресло напротив, улыбаясь виновато, не зная, с чего начать. Младший подвигает к нему стакан с газировкой и бумажный пакетик с всё ещё горячим гамбургером, наблюдая, как хён нервно размешивает трубочкой кусочки льда и теребит прозрачную крышку.       —Я купил горячего шоколада, — помогает Сехун. — Сваришь мне его вечером, хён? Лухан замирает, поднимая глаза, и быстро кивает, крепко сжимая чужую ладонь своей.       —Прости меня. Не видел я тогда никакого Чонина, просто мне хотелось, чтобы ты хоть немного меня ревновал. Я знаю, что я идиот, олень, сволочь та ещё. Кричал на тебя, провоцировал, вёл себя, как какая-то сука. И почему ты терпел всё это? Не важно, прости меня, просто прости. Мне действительно тяжело без тебя, — хён глубоко выдыхает, прерываясь на полуслове, и смотрит прямо на губы тонсена, готовый поймать и принять каждое слово, что те произнесут.       А Сехун тихо смеётся в кулак, удивляясь глупости хёна, ведь он простил его ещё тем ранним утром, когда снежные хлопья липли к ресницам, а где-то вдалеке звенели трамваи, по-волчьи мигая жёлтыми глазами-фарами.