Четыре стадии смирения

Сначала следует отрицание. Бэк дёргается, вырывая руки, пытается ударить настойчивого Сехуна, что так горячо терзал его губы своими, пытался прокусить его губу до крови, но это лишь раззадоривало младшего. Сехун сжимает узкие бёдра хёна, даже не заботясь о том, что их могут услышать. Впрочем, Сехуну-то было наплевать, он лишь хотел взять его здесь и сейчас. Стаскивает узкие джинсы, матерясь сквозь зубы из-за того, что хён носит именно такие: зауженные и с низкой талией. Рвано целует покрасневшую кожу на бедре, где совсем недавно оставил следы от своих же пальцев, которые наутро точно будут не просто следами, а точными синяками. Сехун борется с желанием порвать рубашку на Бэкхёне, но всё равно дёргает её, отчего будто сквозь туман слышит, как пуговицы катятся по паркетному полу. Снимает с него белую рубашку, обнажая вспотевшую после концерта грудь, припадая к яремной впадинке губами и оставляя ярко-красный засос. Бэкхён отчаянно пытается пнуть его ногой, зажатой между коленями младшего. Жалеет, что ростом не очень вышел, потому что Се оказывается непривычно жёстким, злобным и большим. Оказывается непривычно грубым, хотя привык ощущать лёгкие касания на своей спине, прежде чем крышу Сехуну снесёт любимым телом. И обычно Бэкхён получает больше нежности, чем в эту ночь. Мемберы спят в своих кроватях, дверь комнаты Сехуна и Бэка закрыта на защелку, которую они решили поставить недавно, на что «мамочка» всея группы был немного удивлён. Помнится, Чунмён говорил, что не доверяет Бэкхёну Сехуна, потому что макнэ у них очень раним. К слову, всё было совсем наоборот ― это Сехуну нельзя доверять Бэкхёна, потому что как только они остаются одни, Бэк с трудом даёт зелёный свет, а потом подолгу кусает губы от умелых ласк. И кто бы знал, что в свои двадцать Сехун будет уметь искусно растягивать узкий вход старшего, умело делать минет, чтобы отвлечь от боли в заднице, а ещё и знать все слабые места своего хёна. Но в этот раз всё было по-другому. Бэкхён слышал, как рычит от злости Сехун, стаскивая с себя свободные штаны, в которых так заметно выпирало сехуновское возбуждение. Бэк пытается вскрикнуть, но ему тут же зажимают рот широкой ладонью, разводят ноги насильно и устраиваются между, не давая их свести. ― Пуфти! ― мычит Бэк в его ладонь, потом кусает, но, кажется, Сехун настолько возбуждён, что не чувствует боли от укуса. Младший, облизав пальцы, проникает в хёна сразу двумя, сильнее прижимая ладонь к его рту, сдерживая стон. Чувствует ребром ладони горячие капли выступивших слёз, подтирает их большим пальцем и всё равно молчит. Когда они занимаются сексом, Сехун всегда молчит. Даже когда изливается густо в чужую задницу, лишь тихо выдыхает, еле слышно простонав. Бэк привык, что в такие моменты слышно только его самого и быстрые шлепки ударов яиц о крепкую растраханную задницу. Сехун кусает губы, глядя как прогибается тело старшего, и на секунду ему даже кажется, что Бэкхёну нравится. Но это не так. Потом приходит гнев. Бэк кричит, ощущая пульсирующий член внутри себя. Сехун входит рывком, толком и не разработав. Входит так глубоко, что сразу задевает комок простаты раскрасневшейся от возбуждения головкой. Трётся стволом налитого кровью члена с рельефными венками о стенки ануса, трахая грубо, постоянно меняя угол входа и темп. То медленно выходит и снова вгоняет член до упора, то наоборот, то совсем остановится в нём, крутя бёдрами по окружности. Бэку остаётся только кусать собственные губы, чтобы не застонать ― то ли от боли, то ли от удовольствия, потому что Сехун в постели Бог. Бэкхён бьёт младшего кулаком в плечо, надеясь, что тот остановится прежде, чем порвёт всё ему внутри, но Сехун сильнее. Перехватывает чужие запястья, сжимает тонкими пальцами так сильно, что у самого костяшки белеют, заводит над головой хёна и вжимает в постель. Бэк снова орёт, кусая младшего куда-то под сосок. Се лишь томно выдыхает, расценивая это совсем не так, как нужно. ― Тварь! Ненавижу тебя! Сука! Шлюха! ― Бэк собирает маты, что может вспомнить и шире разводит ноги, потому что надеется, что так будет менее больно. ― Чмо! Мудак! Дерьмо! Его рот затыкают грязным поцелуем, сразу проникая в рот мокрым языком. Сехун кусает его губы, позволяет кусать свои, он требует ответа на поцелуй, и получает его. Бэкхёну хочется убить его. Поиздеваться, а потом убить. Закопать где-нибудь у вокзала, где земля рыхлая, а потом засыпать расчленённое тело О Сехуна этой землёй, насквозь пропитавшуюся собачьим дерьмом. Хочется так сильно влепить по идеальному лицу пощёчину, хочется пнуть Сехуна в живот, хочется засунуть ему в задницу огромный резиновый член, чтобы тот понял, какого это быть ― прижатым к кровати лучшим другом-любовником, который так жёстко трахает его зад. Бэкхён мысленно продумывает план мести, пока Сехун, уткнувшись в шею старшего, толкается в него своим достоинством, что у Бэка почти искры сыпятся из глаз. Затем наступает депрессия. Ему уже абсолютно всё равно. Пускай, Сехун груб, пускай, он не так нежен и осторожен, как обычно. Пускай, они совсем без смазки, пускай. Всё равно ничего не исправить. А с чего же всё началось? Бэк всего лишь расстегнул рубашку на концерте, чем вызвал море криков фанаток. Потом его торса коснулся Чанёль, проводя длинными пальцами по груди к низу живота, что-то бормоча в микрофон о том, что у хёна очень неплохой пресс. Потом Бэкхён забыл застегнуть верхние пуговицы, потому что заиграла одна из песен, и ему пришлось поднести микрофон ко рту, чтобы начать свою партию. И если бы он знал, что всё так обернётся, он бы даже не тронул пуговицы своей рубашки, которые теперь валяются по полу в разных местах: под кроватью, под тумбой, под шкафом. Он бы не позволил Чанёлю трогать себя, не позволил себе ничего такого, что вызвало бы у макнэ ревность. Но он сделал: расстегнул, позволил, забыл. Теперь платит за это. Придя с концерта в общежитие, Бэк долго не мог понять, почему Сехун избегает его и совсем не смотрит, хотя они всегда усаживались после трудного дня вместе у телевизора и смотрели фильмы. Но в этот раз Сехун скрылся в их общей комнате, запершись там на ту самую защёлку, и замолк, не подавая никаких признаков жизни. И даже когда Чунмён позвал всех ужинать, Сехун не вышел из спальни, бросив что-то вроде: «Я не голоден». Это была странная фраза для младшего, потому что обычно он первый бежал к столу, обгоняя вечно голодных Чонина и Минсока, спотыкаясь мизинцами на ногах о разные предметы мебели. А сейчас всё было не так. И лучше бы Бэк тогда пошёл прогуляться вечером с Кенсу, чем пойти в комнату к Се и пытаться поговорить об его странном поведении. Сейчас-то, конечно, всё равно. Перетерпит, боль пройдёт, и завтра всё будет нормально. Так же как и раньше. Бэкхён отворачивает голову в сторону, закрывая глаза и позволяя Сехуну трахать себя хоть всю ночь. Молчит, кусая кончик своего языка, чтобы не застонать от точных толчков, сжимает зубы. Сехун проводит ладонью по его щеке, слегка замедляя темп и, повернув его лицо к себе, нежно целует. Но, пожалуй, Бэкхёну эта нежность уже не нужна. И, наконец, смирение. Он принимает чужую белесую жидкость в своё тело, позволяя Сехуну содрогнуться в оргазме и повалиться сверху. Позволяет притянуть его к себе и обнять. ― Прости. ― Шепчет Се, целуя его шею. ― Ага. И в этом «ага» ещё больше безразличия, чем в лице Сехуна, когда Бэк кричал от боли. Вот только жаль, Сехун не видит его лица, чтобы понять, насколько сильно старший разочаровался в этом человеке.