reapers

Меня всегда раздражала эта школа с ее глупыми установками и правилами. А еще с ее громко щебечущими и глупыми учениками и преподавателями, которые давно потеряли всякий интерес к своей работе. Не суть, что сам я учитель. И даже человек. Тот, что уже выгорел, но продолжал цепляться за дым. Нет, я не ждал чуда и не надеялся на прощение. Болезнь, проклятие или вывернутая наизнанку логика? Человеческая жизнь хрупка. Настолько, что иногда хватает одного удара, чтобы разбить ее в мелкую крошку, обратить в пыль и облечь в чужие воспоминания. Мне ли не знать это наверняка? Отчим любил повторять, что жизнь никогда не была и не будет сказкой. Тем более, для такого, как я. Бесхарактерного и слабого. О, отчим много что говорил. Но куда больше он любил подтверждать слова делом. Он ломал меня методично и последовательно и называл сей процесс воспитанием. Узнай он, кем я стал, точно бы не обрадовался. Я прав, папа? Хотя, чему может научить человек, которого некогда самого сломали? Вот и я такой же. Хотя научился мастерски притворяться, играть роль человека, который беззаветно нравился окружающим, с чьим мнением считались и на кого не падали никакие подозрения. Неподсуден, пусть и виновен. Да, по большей части мне везло. Даже самые проницательные ищейки не могли выйти на мой след, не в силах были понять. Только вот разгадай: счастливый случай или все же растянувшаяся на года пытка? Не суть. Продолжал работать, изображать человека и проживать чью-то жизнь. Вот уж точно не свою. Сначала был страх, потом и его не стало. Боль трудно прятать за фасадом из оптимизма и пустых слов. Свою боль нужно глушить чужой. Именно этот калейдоскоп временно становился моим спасением, то ли избавлявшим от безумия, то ли, наоборот, потакавшим ему. Как же легко все они покупались на обертку, не задумываясь о содержимом. В том и состоял мой условный тест, который они с треском раз за разом заваливали. А после вдруг появилась она. Перевелась посреди года в класс и неожиданно заняла мои мысли. Наверное, она могла бы быть красавицей, за которой толпами увивались бы местные школяра, но она никогда не старалась привлечь чужое внимание. Она предпочитала наблюдать за окружающими, оставаясь в тени, не высовываясь. Она не страдала поддельными интересами, не носила лицемерные маски. Она казалась затворницей, которую уже не пытались расшевелить. У нее не было друзей, но и врагов тоже не водилось. Она будто растворилась в бурном потоке жизни вокруг себя. Существовала на своей волне, в своей собственной Вселенной. И чем-то напоминала мне себя в этом возрасте, полном иллюзий. Правда, она была куда бескорыстнее и умела отвечать добром на откровенное зло. Дети сами по себе жестоки, их с пеленок учат жить нагло, нечестно и себе во благо, наплевав на других. Она же молча сносила чужую несправедливость. Я считал это непозволительной роскошью, презирал подобное смирение. Вот они отголоски моего воспитания. Или искалеченного сознания? Я не хотел сближаться с ней. Так само получилось. Она тоже не пыталась меня чем-то привлечь. Я буквально кожей чувствовал, что ей со мной неуютно. Но не мог отказать себе в этом удовольствии ничтожной пытки. Зато повседневность стала не такой уж и скучной... Странная зависимость, ошеломительная власть, которой не было объяснения. Все мои внутренние монстры сидели на коротком поводке, не в силах что-либо ей противопоставить. И однажды я отчаянно захотел перерубить эту связь. Ведь это слабость, на которую у меня не была никакого права. Постулат, который в мою голову и тогда еще неокрепший ум вбил отчим. Шанс был предоставлен довольно быстро. Вечер, обрамленный в безмятежную тишину пустующей улицы. В голубых глазах – спокойствие весенней лазури. Понимание, но не страх. И жалость, колючая, жалящая и такая щемящая. Оглушающая. Тогда я не нашел ничего лучшего, как исчезнуть, чтобы зализать свои открывшиеся раны. Но. Мы еще встретимся, а пока можно поставить многоточие. Я привык ждать. Мы встретимся. Я знаю.