Куришь часто

Жгучая боль пронизывает правое предплечье. Я вынужден резко схватиться за него, проснувшись посреди ночи. Стараюсь быстро закатать рукав, но это довольно-таки проблематично. Да, бывало, что метка давала вспомнить о себе, если я хоть на секунду забывал о ней — в чём я сомневаюсь — и наливалась будто свинцом, яро обжигая кожу. Руки трясутся, как у наркомана. Зрачки, сто процентов, расширены, что чуть ли не закрывают зеленую радужку. Теперь эти приступы, если их можно так назвать, приходят как ночью, так и посреди дня. Знаете, не всегда удобно разговаривать с Сэмом, когда кажется, словно тебя засунули в раскаленную печь. Но этот чертяга, мой чертяга, видит всё, понимает, при этом немного хмурится, но молчит, не начинает капать на мозги, понимая, что мне сейчас и без него нелегко. Это трудно — терпеть боль. Кричи, плачь. Ничего не поможет. Но есть три способа усмирить эту боль, хоть немного, но приглушить её. Я такой как есть, не изменить меня, И все внутри кричит, рвется наружу, И ощущаю мгновения весны, по ту стужу. Первый, наверное, самый отважный. Сколько я не прикасался к нему? Неделя, две? Да неважно! Я так хочу почувствовать его в своей руке, почувствовать эту твёрдость. Но разве Сэм мне разрешит (кто о чём подумал)? Клинок сейчас у Кроули, что, кстати, очень облегчает мою и без того непосильную ношу. А ещё больше мне хочется взять эту долбанную челюсть какого-то животного и вставить её кому-нибудь поглубже в глотку, прокрутить пару раз, чтобы оттуда хлынула кровь и, допустим, попала на меня, чему я бы, наверное, был очень доволен, как ребёнок с купленной только что игрушкой в руках. Ещё не остывшая кровь бы капала по моим рукам и медленно стекала на землю. Этот звук я узнаю из тысячи. Звук крови, звук смерти. Метка, та ещё противная сука, превращающая меня в монстра. Не отпускает, когда хочешь умереть, блять. Так судьба разделила нас, не оставив нам никакого шанса, Забытый под бит, дитё стало другим, И многие считают меня таким. Да, может, я уже со своими сдвигами в голове, но Сэмми я не брошу никогда. Хоть метка меня и не отпускает, хоть сколько раз я не умирал до неё, я всё равно возвращался, зная, что там, наверху (потому что я был именно внизу и висел на цепях), есть человек, которому я нужен и, которой, наверняка, не раз пытался продать за меня душу, лишь бы, чёрт возьми, спасти меня. Да, пусть не он меня спасал из Ада, в котором я провёл сорок гребанных, мать их, лет. Пусть не мой брат спас меня из Чистилища, хотя он вообще и не искал меня. Пусть всё будет, как есть. И я буду с этой меткой, но я не брошу его. Да может куришь и часто, А в глазах не то что было раньше. И пролетают слова про любовь, Ты знаешь, за это, отдать все готов. Второй метод, хотя его и таковым не назовёшь, — курение. Да, боль, действительно, немного притупляется. Чувства тоже. Но я хоть забываю этот свинец во всём теле, который концентрируется в одном месте и разрывает на куски изнутри, при этом не давая умереть, дабы испытать муки, сравнимые с Адом. Сизый дым, выдыхаемый мною, успокаивает. Возможно, по запаху он и противный, но зато меня отпускает. Тяжесть, до этого нагрузившая всё тело, уходит, отпускает, что я чувствую приятную истому, смешанную с облегчением. А кто говорил, что я нормальный? И не забыть твоих слов и мыслей. Жизнь моя — пустота и никакой настрой. Держать сердечко в руке, я не такой. И третий способ, наверное, самый действенный — это секс. Пусть и не с девушкой, но с Сэмом, уж поверьте, это куда лучше. Наверное, именно мой младший братец каким-то неуместным образом забирает эту боль, когда ебёт меня в зад. Хм… Кстати, заманчивое предложение. Мы давно позабыли нормы морали, хотя у нас таковых и нет. Когда это началось? Не помнит ни Сэм, ни я. Но самое лучше это то, что мы приняли это, как должное. Без выяснений отношений, будто всё вот так и должно быть. Будто так решили в этой гребанной небесной канцелярии. Ну и ладно. Мы живём, мы есть друг у друга и, думаю, мы справимся с меткой. Но я всегда буду помнить, как он кладет меня на стол, который горел, как рождественская ёлка во время падания ангелов. Он немного холодный, но я всегда терпел, ведь это всего лишь какая-то мелочь. Я помню его руки, мышцы, играющие на руках и на спине. Помню все движения и губы, ласкающие моё тело. Особенно помню пальцы, впервые растягивающие меня. Сейчас, когда всё работает оттаченной системой, это не нужно. Да, скажу прямо, я хорошо растрахан в задний проход. Да, своим младший братом. Да, совсем обоюдно. Да, это инцест. Да, мне срать. Мне срать на всё, даже на метку, ещё держащую боль. Но хочется заметить, что она делает все ощущения куда острее, отчего ноги подкашиваются, при этом Сэму приходится придерживать меня или сильнее прижимать к холодной кафельной стене, если это в душе. Боль отходит на задний план с каждым толчком во мне, когда он заходит по самые яйца, ввинчивается и сжимает грудную клетку так, что внутри трещат рёбра, а сердце готово выпрыгнуть из груди. За эти моменты я готов отдать всё, наверное, лишь бы они длились вечно. А в конце, когда ни он, ни я не можем вымолвить и слова, мы думает, что секс — отличный способ унять боль метки. И оба решаем, что это можно делать и без особой на то причины. И оба думаем, как же хорошо. А сейчас я затягиваюсь, ощущая вокруг запах сигарет. Бутылка виски стоит открытая на прикроватной тумбочке, рядом стоит стакан. Быстро наливаю и залпом выпиваю один, продолжая курить. Странно, но алкоголь не помогает и не входит в тройку способов. А затем я вижу его у входа в свою комнату. И вижу, как он облокачивается о стенку и чуть видно улыбается, сложив руки. И снова, чуть хрипловатым голосом ото сна, говорит: — Дин, куришь часто.