Dark side

Он появляется бесшумно, как всегда, но Нил чувствует все равно. Словно само пространство вокруг изламывается, осыпается алмазной крошкой, подстраиваясь под нового хозяина. Нил с улыбкой оборачивается. Его гость сегодня облачен в серый костюм с ослепительно-белой рубашкой и лазурно-голубой галстук, он делает шаг вперед — и вписывается в квартиру так, словно был здесь с самого утра. — Признаться, Нил, я удивлен, — негромко говорит гость, и в его выговоре слышится какая-то неправильность, не то акцент, не то дефект — особенный, едва уловимый. — Ты впервые позвал меня сам. — Для этого есть повод. — Нил разливает по хрустальным бокалам вино — сегодня особый день, только самое лучшее. Замирает на секунду, глядя, как гость делает глоток и жмурится, наслаждаясь. У Нила давно нет страха перед ним, нет тревоги или сомнений. На душе легко и радостно — ведь сегодня действительно праздник. — И какой же? — мягко спрашивает гость. Уголки его губ чуть приподняты, и Нил не сомневается, что тот знает и сам. Но все же произносит: — Сегодня годовщина. Пятнадцать лет, как ты владеешь моей душой, Питер. *** Нью-Йорк завораживал Нила, водил за собой узкими переулками и широкими улицами, прятал от людских глаз; в Нью-Йорке можно было оставаться невидимым, стоя на самом виду, и Нил влюбился в этот город — весь, целиком, от истертых тротуаров до высоченных крыш, упирающихся в небо. Нил дышал полной грудью — своим новым домом, его возможностями — только протяни руку, и не спешил тянуться. Пока хотелось гулять и гулять, бездумно сворачивая то туда, то сюда в паутине прямых решетчатых улиц. Очередной поворот вывел его к Центральному парку; у ограды низенький мужчина в крупных роговых очках каким-то образом собрал вокруг целую стайку заинтересованных зрителей. Нил пригляделся, позволил любопытству повести себя, шагнул вперед, собираясь поучаствовать в представлении — и зашипел, отшатываясь, когда руки ошпарило жаром. Горячий кофе закапал с пальцев, расплылся пятнами на рукавах рубашки, и мужчина, налетевший на него, принялся извиняться, еще больше расплескивая кофе из почти опустевшего стаканчика. На его собственной белой рубашке тоже цвело кофейное пятно, капли стекали вниз по твердой ткани пальто, небрежно накинутого на плечи, и Нил и сам не заметил, как позволил увлечь себя — в разговор, в неторопливую прогулку, в маленькое кафе неподалеку. Его неуклюжий новый знакомый представился Питером, отменил какую-то встречу, сухо пробормотав что-то в телефонную трубку, и заказал им обоим десерт в качестве извинения — от кофе Нил отказался, пил мелкими глотками чай из глубокой кружки и не мог понять, какого черта происходит. Питер сидел напротив, спокойно улыбался и следил за ним цепким внимательным взглядом. Горячий шоколад в его темных глазах закручивался воронкой, завораживал, притягивал приглядеться поближе, и Нил смотрел, не видя причин отвернуться, и не помнил уже про испорченную рубашку, про уличного фокусника, с которого собирался сбить спесь, и про прошлую жизнь свою тоже не помнил. Ровным счетом ничего. И это было восхитительно. *** В доме у Питера никогда не бывало светло — он, будто вампир из женского романа, предпочитал уютный полумрак. Иногда Нилу казалось, что Питер каждый раз выверяет интенсивность освещения до малейшего градуса — слишком знакомой ему представлялась атмосфера этого большого теплого дома, наполненного приглушенным свечением и неспешной, камерной музыкой из старого проигрывателя. Кажется, Нил нравился этому дому — или его хозяину; слишком радушно его здесь привечали, но Нил и не думал паниковать. Представленным судьбой возможностям он предпочитал радоваться — старательно и со вкусом. Он всегда контролировал ситуацию: когда рос, когда учился и когда сбегал из дома — тоже, но с Питером все было по-другому. Питер мягко перехватил контроль, и Нил почему-то не возражал; слишком приятно было почувствовать чье-то не-безразличие. Кто-то из бывших приятелей любил затирать Нилу небылицы о Нью-Йорке, о равнодушии его жителей, о неприступных небоскребах их самомнения; Нил смотрел на Питера и смеялся над самим собой — как можно было быть таким доверчивым идиотом, чтобы в это поверить? Он ведь и сам не заметил, как забросил тесный угол, что ему согласились сдать, и почти переехал сюда, в этот дом, где тускло разливался по комнатам свет, где Питер готовил ужин на двоих, нисколько не заботясь о том, как это может выглядеть; где стоял мольберт и низкий столик со всевозможными красками, которые Нил находил в многочисленных маленьких лавках и скупал с жадностью оголодавшего на улице мальчишки. Дорвавшись до бумаги и кисти, Нил рисовал, не задумываясь о том, что получается, а что нет, потому что у него получалось все, что только могло прийти в голову. Самые яркие картинки отпечатывались на полотне с идеальной точностью, и Питер смотрел с одобрением, говорил что-то — Нил смотрел, как шевелятся его губы, и расцветал от удовольствия, хватался, не желая ждать, за следующий лист. Питер появлялся и исчезал, когда хотел, пропадал на своей работе иной раз долгими сутками, и тогда Нил скучал, глотал книги из его библиотеки и тайком примерял на себя белые рубашки. Они были широки в плечах, а рукава закрывали пальцы, но Нил упрямо крутился перед зеркалом, старательно зачесывая волосы назад. К приходу Питера все было на своих местах, но улыбался тот — всегда — так, будто обо всем знал. В какой-то момент совместные вечера стали негласной традицией: широкий диван, бутылка вина и колкий разговор. Питер смеялся, раскручивал Нила на откровения, а тот почему-то велся и бормотал оправдания кромке бокала, а потом они спорили об искусстве, современных художниках — и мошенниках. Нил не сумел понять, зафиксировать, в какой момент идея прокралась меж мыслей о будущем, настойчиво вплелась в ежедневные размышления, проросла корнями глубоко — не выдернешь одной обличающей речью. Нил смотрел на свои руки — длинные пальцы в мелких пятнышках краски, и на Питера, который разглядывал — очень пристально — копию «Бульвара Капуцинок» Моне. Копию, растянутую на широком мольберте в его гостиной. — Ты ведь никогда не был в Париже, — сказал Питер, и Нил повернул к нему голову — кажется, это был вопрос, но интонация сыграла с ним странную шутку. — В Метрополитене сейчас выставка, — ответил Нил, потирая бокал по кромке, — и я — один из самых частых посетителей. Питер протянул руку, будто собираясь коснуться размытых угольно-желтых линий, но не стал дотрагиваться, отошел и сел рядом с Нилом. Покачал задумчиво в ладони бокал. — Копия хороша. — Знаю, — легкомысленно согласился Нил, глотнул терпкого вина, стараясь не морщиться, — но все эти Академии Искусств требуют слишком многого от своих абитуриентов. Питер поднял на него взгляд — тот самый, острый и цепкий, ухватил за самую суть. — Это слишком мелко для тебя, — и добавил, изогнув губы: — бери выше. — Куда выше? — подобрался Нил, выпрямился, едва удержав дрожь в кончиках пальцев. — Ты хороший художник, Нил, и не только художник, — сказал Питер, отставил бокал и оперся локтями на колени, — но ты лишь одарен. Не идеален. Нил поджал губы, с ногами забрался на диван; обида загорелась в груди, застряла комом в горле. — Какой уж есть, — буркнул тихо, но Питер услышал, дернул углом рта. — Ты можешь лучше. Сможешь. — Расскажешь мне про тысячи часов у мольберта? — поморщился Нил, глотнул вина — оно неожиданно обожгло горло. Питер усмехнулся и откинулся на спинку дивана. — Помнишь, мы говорили о людях, действительно талантливых? — Нил напрягся, закаменел, прикусив губу. — Способных сотворить своими руками чудо. Они ведь очень счастливы, эти люди, как ты считаешь? — И богаты, — выдохнул Нил, вперившись взглядом в потеки вина на внутренней стороне бокала. Перед глазами мутилось, и в груди туго сворачивалась пружина недовольства, желания выплеснуть прямо в лицо — я тоже могу! Я тоже! — Жаль, что не каждый рождается с подобным талантом, — вздохнул Питер, взглянул на Нила самым краем глаз. — Нил? — Я бы душу продал за такой талант, — прошептал Нил, откинув голову на спинку, и крепко зажмурил глаза, которые позорно защипало слезами. Молчание неожиданно накрыло его с головой, как ватное тяжелое одеяло, и воздуха не осталось ни капли, только оглушающий жар и мгновенный страх. — Ты отвечаешь за свои слова, Нил Кэффри?.. — прошелестел Питер откуда-то издалека, его голос упал на несколько звучных тонов, окрасился нетерпением. Температура в комнате будто разом взлетела на десяток градусов, противно взмокла спина под домашней футболкой, и Нил с трудом протолкнул жалкий выдох через сжатое непонятным ужасом горло: — Да. Да, отвечаю, но... Горячая ладонь зажала ему рот, и Нил беззвучно заорал, замычал, распахнув глаза, и провалился с разбегу в обжигающий цепкий взгляд. Питер навалился ему на плечо, держал крепко, и в глазах его вместо горького шоколада горело нечто опасное, алое, жгучее, разливалось за точками зрачков озером темной крови. — Ты уже взрослый мальчик, Нил, и ты способен принимать взвешенные решения, — прошептал тот же голос, незнакомый, вкрадчивый, и крепкая ладонь вдруг отпустила его. — Поговорим о твоем будущем, что скажешь? Нил тут же дернулся прочь, отполз на край дивана, кивнул, чувствуя, как липнет к влажной спине футболка. Питер не стал давить, расслабленно откинулся на высокую спинку. Нил смотрел на него: те же брюки, белая рубашка без единого пятнышка, расстегнутая на две верхние пуговицы, тот же изгиб губ — и только в глазах плясал раскаленный ад. — Одаренными рождаются многие мальчики и девочки, — улыбнулся Питер, и от его улыбки Нила бросило из жара в холод, — но немногим везет так, как тебе, Нил. Знаешь, иной раз люди настолько ничтожны, что отказываются от самого вожделенного, даже увидев его на расстоянии вытянутой руки. Он говорил медленно, неспешно тянул слова, будто делился особенной историей из жизни, и Нил зачарованно слушал, смотрел, как кружится вино у Питера в бокале — идеальная воронка розовато-алого против воли притягивала взгляд. А ведь Питер даже не притрагивался к своему бокалу, только задумчиво на него смотрел. На него — и на Нила, и тогда тот ощущал, как внутренности сжимает страхом, что его самого сейчас поднимет с дивана и закружит безжалостно, бесконечно. У него плыло перед глазами и отчаянно кружилась голова. — Будь добр, соберись, — виска коснулись неожиданно прохладные пальцы, Нил дернулся, но пришел в себя, торопливо моргнул, облизывая пересохшие губы. — Вот так. Хороший мальчик. Похвала вязким медом осела во рту, Нил сглотнул сухим горлом и сжал в пальцах футболку у горла, отвоевывая у раскаленного воздуха лишний глоток кислорода. Питер наклонил голову, глядя на него, краем губ усмехнулся, и Нил вдруг вздохнул свободнее — по залу разлилась прохлада. Где-то в дальней комнате звонко стукнули ставни. — Дыши, — приказал Питер, и Нил послушно начал дышать, — и думай. Думай, чего ты хочешь. Рисовать картины на улицах и продавать за гроши дешевые копии мировых шедевров? Хочешь вернуться домой, Нил, когда город переварит тебя и выплюнет, перемолов в жерновах все твои уютные юношеские мечтания? Нил слушал его, и в глазах снова вскипали слезы — от беспомощности и безнадежности, накатившей приливной волной, накрывшей соленым, тяжелым весом. Питер говорил теперь, глядя ему в лицо, и темная кровь в его глазах медленно выцветала, обращалась прежним оттенком, но все равно отсвечивала жуткими красными бликами. — Я знаю, ты не хочешь так кончить, — сказал Питер, и Нил иррационально поверил ему — потому что думал так же, потому что идея, захватившая все его мысли, так или иначе не позволила бы ему поступить по совести. Потому что не хотел, до ужаса не хотел, до сухих спазмов в пустом желудке. — Не хочу, — прошептал он, держась за живот, и Питер живо склонился к нему — обычный, настоящий Питер, знакомый до последней черточки — Нил даже рисовал его, украдкой, в своем блокноте, который никогда ему не показывал. Вытащил из кармана пиджака сложенный вчетверо лист и ручку, протянул Нилу, и тот машинально взял, стиснул пальцы на плотной бумаге. — Что это? — Если не хочешь, — Питер не снизошел до ответа, — то я помогу тебе. Помогу сделать мечту реальностью. — Ты прямо как парень из дурацкой рекламы, — слабо проскрежетал Нил, развернул лист и уставился невидящим взглядом в ровные черные строчки. Питер усмехнулся, провел ладонью по волосам, будто рисуясь. — А кто, ты считаешь, придумал рекламу? Нил повел плечами, пытаясь понять, что за смысл кроется за тонкой вязью букв. Питер будто почувствовал, склонился к нему, подчеркнул пальцем главную мысль. Нил провел взглядом по буквам, потом еще раз, и уронил руки на колени. — Ты хочешь мою душу? — слабо верилось в то, что он правда это сказал, но ведь так и было написано, черным по белому в каком-то по-идиотски стандартном контракте. Как будто для Питера это — обыденность, как будто он целыми днями ходит по улицам и выслеживает потенциально талантливых идиотов. Нил прикусил губу; странная выходила ревность, с оттенком глупости, да и не об этом он должен был думать. Лучше бы задумался, например, о том, почему человек рядом — кто бы ни скрывался там, за его издевательски спокойными глазами, пугает его так, что жалко дрожат колени; Нил уверен, попытайся он встать — свалился бы на пол, прямо к ногам Питера. Эта мысль странно отрезвила, и Нил снова вгляделся в строки. Условия. Услуга. Дата, пустое место — для подписи. Изящный вензель у правого края. — Хочу, — улыбнулся Питер, — а взамен ты получишь талант, которого так жаждешь. Чувствуешь, как эта страсть колет в кончиках пальцев? Нил чувствовал. Оно и правда рвалось наружу — огромное, неуемное, горячее желание творить наполняло его изнутри, заставляло сердце громко колотиться о ребра. — Да, — прошептал Нил, и пальцы Питера легли поверх его ладони, сжимающей ручку. — Подпиши, и этот мир твой. — Но ведь он твой, — вырвалось у Нила, — этот мир. Твой ведь? Питер улыбнулся и огладил большим пальцем его запястье. — Значит, он станет нашим. Нил посмотрел на него, поднял взгляд на свою картину. С этого ракурса неожиданно четко проявились все недочеты, бросились в глаза, и стало ужасно обидно, несправедливо, Нил позволил эмоциям захлестнуть разум, шумно выдохнул и подмахнул контракт выверенным движением. Ни один мускул не дрогнул. Питер тут же взял его за запястье, вытащил лист из ослабевших рук и жадно поцеловал приоткрытые в изумлении губы. Нил зажмурился, дернулся, уперся ладонями ему в грудь, и Питер укусил его за губу, слизнул выступившую соль и отстранился. — Вот и все, — сказал Питер. — Теперь ты мой. Его рот влажно блестел красным. — После смерти, — Нил нашел в себе силы ответить, развернул плечи, не чувствуя изменений. — И что, это правда все? Никаких ритуалов, жертвоприношений и моря крови? — Твои представления о демонах безнадежно устарели, — заявил Питер и облизнулся — неожиданно грязно, Нила бросило в жар от кончика его языка, скользнувшего между губ. — Но ты можешь подставить шейку, я не откажусь от десерта. Нил скатился с дивана под тихий смех, подскочил, злой и взъерошенный, сжав кулаки: — Ни за что. Лучше скажи, почему я ничего не чувствую! Питер перестал смеяться, кивнул на мольберт: — А ты думал, талант можно ощутить, как глоток вина? Глупый. Просто попробуй. Нил сощурил глаза, но послушно развернулся, окинул придирчивым взглядом копию — и сдернул полотно с рамы, не глядя бросил, торопливо натягивая новый холст. Что-то загорелось внутри, мучительно стиснуло грудь, в глазах потемнело, стоило лишь прикоснуться к краскам — и Нил пришел в себя, лишь мазнув самого себя влажной кисточкой по лицу, отшатнулся, размазывая по щеке и ладони темную лазурь. И обмер. Перед ним влажно блестел совсем еще свежий, живой, дышащий жизнью бульвар Капуцинок. Которого Нил никогда в жизни не видел, но который наверняка любил всем сердцем Моне. Идеальная копия настоящей картины. Питера в доме не было. *** Нил хотя и считал себя романтиком, по жизни был скорее реалистом. Он прекрасно знал, что деньги не появляются из ниоткуда, понравившаяся девушка необязательно отвечает взаимностью, а мир не меняется в одночасье. Так было до сих пор, но Питер сломал эти шаблоны одним щелчком пальцев. Он был прав — Нил не ощущал своего таланта, зато ощущал силу. Она наполняла его, как пустой сосуд, отдавалась покалыванием в ладонях, делала тело легким, а мысли ясными. Мир вокруг казался ярче, полнее, расцвечивался огнями и манил вседозволенностью. Нил рисовал сутками напролет, все еще удивляясь тому, как легко получается. То, над чем раньше сидел целыми днями, теперь занимало от силы час. Не нужно было думать, где наложить тень и как соблюсти пропорции — все получалось само. Однажды увидев картину или скульптуру, пусть даже на экране или на фотографии, Нил мог воспроизвести ее до мельчайших деталей. Это забавляло его — и Питера. Питер внушал трепет и притягивал, как раньше. Был постоянно рядом — физически или в мыслях. Нил ощущал его присутствие каким-то шестым чувством, будто вместе с подписью в контракте пустил Питера себе под кожу. Это перестало пугать через пару дней — Нил вообще гордился своей способностью приспосабливаться. За первые проданные копии он выручил немало денег. Питер не возражал — по контракту Нил мог делать все, что взбредет в голову, даже обманывать людей. Впрочем, он и не обманывал — копии картин были идеальными, ни один эксперт не смог бы отличить от подлинника. Мелькнула мысль — что станет с ними после его смерти, но Нил не рискнул спросить, а вскоре задвинул раздумья о собственной кончине подальше. Ему было всего восемнадцать, и жизнь казалась яркой и полной возможностей. Первым делом Нил разжился гардеробом. Сходил к именитому портному, где ему подобрали несколько отличных дорогих костюмов и таких же рубашек. Питер наблюдал за действом — стоял в дверях примерочной, глядел на Нила в зеркало, и Нил отчего-то точно знал, что никто другой Питера не замечает. Тот шагнул вперед, встал за спиной — Нил чувствовал его дыхание на затылке — провел по плечам, расправляя несуществующие складки, и удовлетворенно кивнул. На миг Нилу показалось, что они с Питером удивительно похожи в своих костюмах. Немного подумав, он все же повязал галстук и выбрал шляпу — она придавала образу какую-то лихость и немного разбавляла строгость. Намеки на сходство исчезли. Из зеркала на Нила смотрел симпатичный молодой парень, поймавший удачу за хвост. Нил нравился себе таким. Вслед за костюмом в его арсенале появился автомобиль, будто сошедший со страниц журналов 60-х, и квартира — Нил арендовал ее у милой пожилой леди по имени Джун. Несколько комнат под самой крышей, панорамные окна с видом на Эмпайр Стейт Билдинг и много, много света — после дома Питера он казался ослепляющим. Здесь Нил чувствовал себя свободнее. Он обзавелся знакомствами и легко влился в светскую тусовку Нью-Йорка — с его природным обаянием и новообретенной силой это было несложно. Люди искусства, владельцы галерей, молодые финансисты — Нил купался в их внимании, куда бы ни приходил. Правда, Питер по-прежнему мог дать серьезную фору любому из них. Он был идеальным собеседником — умным, образованным, терпеливым и в меру едким, рассказывал истории, которыми Нил заслушивался, а после гадал, какие из них были байками, а какие — из личного опыта. Они играли в шахматы — Нил никогда не выигрывал, ходили на выставки и в кино. В такие моменты он почти забывал, что Питер ему хозяин, а не друг. Зато Питер не забывал об этом напоминать. Он по-прежнему приходил и уходил, когда вздумается, возникал посреди квартиры прямо из воздуха и смотрел. Смотрел внимательно, знакомо, смешивая с равнодушием терпкое любопытство, как Нил рисует, как ест или спит, как занимается любовью с девушками. Последнее особенно нервировало — Нил мог заполучить любую красотку, чем от души пользовался, но дальше пары ночей отношения не заходили. Можно сказать, что он сам не хотел продолжать дольше пары встреч, но себе-то можно признаться, что острый взгляд заводил гораздо сильнее наигранных женских стонов. Признаться — и задвинуть эту мысль поглубже. В конце концов, здесь и сейчас Нилу определенно было, чем заняться. С охотой и наслаждением. *** — Ты можешь отличить малейшие оттенки вкусов самых прекрасных вин, но по-прежнему пьешь то самое, чем когда-то поил тебя я. Нил уже давно научился не вздрагивать, услышав за спиной этот голос. Питер стоял, опершись локтями на барную стойку, в паре шагов через тесную маленькую кухню, и смотрел на Нила сквозь полный бокал. Нил вздохнул и переступил босыми ногами на холодном полу; Питеру абсолютно плевать, что в соседней комнате Нила ждет девушка, Питер пришел развлечься, и Нил это очень хорошо понимал. Мурашки от его взгляда холодком пробежали по спине, и тонкий халат нисколько не спасал от зябкой прохлады. — У тебя хороший вкус, — сказал Нил, пожав плечами, чтобы скрыть усиливающуюся дрожь, — и что с того? — Ты мне льстишь, — улыбнулся Питер и выпрямился, шагнул ближе — обогнув стойку, оказался совсем рядом, в одном движении от прикосновения. — Чего ты хочешь? — Нил спокойно смотрел, стараясь не выдать своего напряжения, и все равно дернулся, когда для разнообразия теплые пальцы взяли его за локоть и сжались — твердо, почти болезненно. — Хочу видеть результаты своих вложений, — уронил Питер, забрал у него бокал и поставил на стол, не пролив ни капли, — хочу знать, что не ошибся с выбором. — Я доказывал это уже сотню раз, — прошипел Нил, не разжимая зубов; от пальцев Питера по коже волнами расходился жар. — Ты, — Питер склонился к нему, заправил выбившуюся прядь волос, добрался до уха, — тратишь свое время впустую. Женщины и вино, — Нил ощутил его улыбку кожей, — о, Нил, это слишком банально. Я хочу, чтобы ты творил, чтобы твои руки гладили холст, а не нежную девичью кожу... Если, конечно, ты не хочешь, чтобы я перетянул этой кожей твой новый диван. Нил похолодел, кровь застыла в жилах, даже сердце будто бы начало биться медленнее. И воздух из кухни тоже выкачали беспощадной рукой. Он попытался открыть рот, возразить, но из горла вырвался лишь слабый хрип, оцарапав глотку, и Нил сложился пополам в приступе кашля. Питер заботливо придержал его под локоть, наклонил голову, когда Нил с трудом выпрямился, слизывая соль с верхней губы. Улыбнулся. — Я ведь не подписывался вы... выполнять твои желания, — прохрипел Нил, неумолимо проваливаясь в алый беспощадный жар и не смея отвести глаз. — Но ты все равно сделаешь, как я хочу, — мягко напомнил Питер и взял его за подбородок, большим пальцем погладил по губам, — правда, Нил? Ладонь опустилась ниже, огладила конвульсивно сжавшееся горло, обхватила загривок, и Нил задохнулся, вцепился разом ослабевшими пальцами в твердую кожу ошейника, охватившего шею вместо твердых пальцев. Дыхание вырывалось с трудом, через силу, с хрипом и дрожью, Нил судорожно ощупывал выделанные мягкие кромки, холодную пряжку, вскинул глаза, когда Питер ловко подцепил ошейник за край, потянул к себе и выдохнул в самые губы: — Дыши, — и Нил покорно протолкнул в грудь комок густого прохладного воздуха, шумно выдохнул, снова вдохнул — и успокоился. Резко, без перехода, ужас как будто отрезало без анестезии тупым ножом: бесконечность острого ледяного страха — и блаженный покой. Питер смотрел благосклонно и медленно гладил его шею прямо над кромкой ошейника, а может, ему только казалось, Нил перестал различать иллюзию и реальность. Просто чувствовал. Хотел подчиниться. Хотел. — Вон, — сказал Питер — кому-то другому, Нил словно издалека услышал женский крик и звуки неловких и торопливых сборов. Дверь хлопнула будто в другой вселенной. — Не забывай о том, что я сказал, — приказал Питер, — не забудешь? — Нет, — прошептал Нил, сглотнув вязкую горькую слюну. — И не заставляй меня повторять, — мягко продолжил Питер, легко щелкнув по коже ошейника ногтем. Нахлынула жуткая слабость, потянула вниз, Нил не устоял — свалился на колени, закашлялся, держась за горло; желудок сводило сухими болезненными спазмами, и все тело горело, будто его целиком окунули в кипяток. Питер где-то наверху невидимо улыбнулся и погладил его по волосам. Ошейника не было. И никого не было: ни Питера, ни случайной девчонки. Но она следов не оставила, а Питера и ошейник Нил чувствовал так, будто они были реальностью. «Помни», — прошелестел вкрадчивый голос над ухом, и Нил медленно сел, откинулся затылком на холодильник. Дышал и смотрел в пространство — куда-то между барной стойкой и проемом двери. Интересно, где она, его душа, то, ради чего Питер все это затеял? Как она выглядит? Красива ли она, её можно нарисовать, вылепить, отлить в бронзе? Каждый раз, думая об этом, Нил почти слышал, как Питер смеется над его глупыми мыслями. *** Контракт Нил хранил в потайном сейфе за одной из картин на стене. Не то чтобы он боялся, что его ограбят или случайно найдут документ — Нил был уверен, что даже если это произойдет, настоящего смысла посторонний не углядит — но так было спокойнее. Время от времени Нил доставал его, перечитывал, вглядываясь в искусную вязь и размашистые подписи — свою и Питера. Условия не менялись: Нил мог делать, что ему вздумается, получал истинный талант и удачу, а после смерти становился собственностью Питера. Душой, телом и сердцем. Тремя составляющими человеческого существа. — Откуда мне знать, что ты не станешь специально мне вредить? — как-то раз поинтересовался Нил. — Тебе ведь выгодно, чтобы я умер как можно быстрее. — Я могу сделать с тобой все, что пожелаю, и когда пожелаю, — улыбнулся Питер. — Другое дело, что я не стану так поступать. Это неинтересно. Твоя душа слишком ценна, чтобы так быстро ее отнимать. Да и какой прок от души ребенка? — Я не ребенок, — моментально возмутился Нил. — О, по сравнению со мной ты даже не младенец, мой мальчик. Питер редко рассказывал что-то о... своем мире, и Нил замолчал, вслушиваясь. Но тот больше не произнес ни слова. Нил не знал, обнадеживает его сказанное Питером или все же пугает. Сколько ему отмерено земной жизни? Умрет ли он от старости или гораздо раньше, стоит лишь захотеть? Что будет, если Нил разобьется насмерть или отравится? Миллионы вопросов вертелись в голове, но задавать их он не рисковал. Ему предстояла целая жизнь с Питером — и вечность с ним же, и Нил больше не знал, стоил ли талант и удача в любом начинании его души. Ошейник не давал о себе забыть — Нил чувствовал шероховатость и тепло дорогой кожи, но пальцы хватали только пустоту. *** Ветер теребил волосы, занавешивал лицо, и Нил улыбался, запрокидывая голову к небу. Небо нависало сверху, огромное, синее, выгибалось куполом, розовело по краю заката и кружилось перед глазами. Нил сам кружился — оборот на каблуке, под ногами лежала ровная плитка шириной в маленький женский шаг. По правую руку лежала крыша, по левую — отвесная пропасть из стекла и бетона. Пятьдесят девять этажей от его ног до асфальта — кажется, эта цифра горела последней на экране облицованного зеркалами просторного лифта. Нил запомнил только безумный блеск собственных глаз. Наверху оказалось здорово. Просто прекрасно. Нил шел по узкому бордюру, ступая нога к ноге и не глядя вниз — не отводя глаз от неба. Он никогда не видел его так близко, никогда не думал, что в него можно упасть — так же запросто, как в гулкую пустоту за краем. От последнего шага его удержала сильная рука на плече, и Нил рассмеялся — его смех разнесся над крышами, отражаясь от равнодушных стекол. — Я уже думал, ты не придешь, — заявил он легкомысленно, не оборачиваясь, стряхнул с плеча цепкие пальцы и сел на бортик, спустив ноги в отвесную высоту. Питер помедлил, вздохнул и сел рядом, поддернув отглаженные брюки. — Ты можешь просто позвать. — Так я не звал, чего же ты явился? — Нил не смотрел на него, но отчетливо видел — все ту же рубашку, расстегнутую на две верхние пуговицы, и вечную полуулыбку на губах. — Решил, что ты можешь сотворить глупость, — усмехнулся Питер, покачал ногой, глядя на него. Нил смотрел вниз — под подошвами его ботинок сновали люди, ничтожные, безымянные, ничего не значащие точки в десятках метров от крыши. От настоящей жизни. От свободы. Впрочем, он сам от свободы еще дальше, чем все они. — Ты меня недооцениваешь, — мнимая обида искривила губы, и Питер фыркнул; не поверил ему. Нил коснулся случайно его пальцев и вскочил, торопливо отдернув руку. Ветер забрался холодными лапами ему под пиджак, огладил по бокам, облепил спину прохладной лаской. — Думаешь, сможешь удержаться? — спросил Питер, и выверенная заинтересованность в его голосе мягко взяла Нила за горло. — Смогу, — сказал он, и ветер подтолкнул его в спину, шатнул вперед, заставив покачнуться на ровной кромке бордюра. — Мой славный самоуверенный Нил, — протянул Питер, откинувшись на руки, — что ж, ладно. Я не трону тебя, пока сам ко мне не придешь. — Никогда, — губы отчего-то обожгло привкусом давнего поцелуя, и поспешный ответ горчил ложью на языке. — Посмотрим, — прошелестел Питер. — Это мы посмотрим. В одиночку на крыше стало не прохладно даже, а зябко, будто холод разом пробрал до костей, но уйти удалось не сразу. Нил загляделся в пропасть, стоя на самом её краю. *** Тупая боль собиралась в затылке и стекала вдоль позвоночника, пульсировала в запястьях. Нил втянул носом затхлый горячий воздух, и ноздри залепила грубая ткань, пришлось торопливо выдохнуть. Нил сдавленно замычал и тут же заткнулся — рот ему, кажется, заклеили дешевым вонючим скотчем, а на голову нацепили мешок. Воспоминания возвращались смазанным отрывками: вот он сам, передает крупным ребятам конверт с деньгами; вот собирает вещи, вот берет такси, а вот его бьют по голове камнем и добавляют для верности в висок. Там и правда горячо пульсировала боль, и правую половину лица стянуло — наверное, залило кровью, которую не стали утирать. Покойников незачем приводить в порядок. Руки ему накрепко связали за спиной — плечи закаменели от напряжения, и уже совсем онемели пальцы, едва двигались, и под веревками тут же вспухала острая боль. Об осторожности легко забыть, имея за плечами персонального демона, но все же Нил, кажется, заигрался. Парни, которым он заплатил за трансфер через границу, неподалеку обсуждали, каким образом лучше избавиться от тела — от его тела. Нил слушал их варианты и холодел, понимая, что попался. Из этого уже не выкрутиться. Он бы отговорил, сумел бы, будь рот открыт, он бы даже проглотил свою гордость и позвал Питера, хоть и запретил себе это делать, но его лишили возможности говорить. И двигаться. Отняли шанс отыграть свою жизнь. Беспомощность затопила с головой, забила горло, Нила бросило в пот в душной темноте мешка, хотелось орать и выть от обиды, с досады, от сокрушающей волю несправедливости. Умирать было совсем не страшно, с риском он наигрался вволю, и сделал бы и последний шаг, не моргнув и глазом. Но жутко, до холодного липкого пота жутко было отдать душу вот так, не успев ничего, совсем ничего, не распробовав свой талант, свою силу, свою чертову жизнь, и этим ужасом скручивало внутренности и сжимало горло. Хотел от Питера сбежать, а угодит прямо ему в руки. С иронией у судьбы все просто отлично. Вырвавшись из мыслей, отдающих горечью во рту, Нил вдруг осознал, что голоса смолкли, и вокруг медленно расползлась тишина. Наверное, они определились со своими планами; от этой мысли захлестнула паника, Нил дернулся, застонал от боли, пронзившей плечи и руки. Тяжелый стул под ним даже не дрогнул, зато нога в одном носке, примотанная к ножке, вдруг вляпалась во что-то липкое и теплое. Нил замер, тяжело дыша, взмок от загривка до поясницы и боялся пошевелиться, только чувствовал, как влажное пропитывает носок и холодеет, липнет к ноге. Как густая разлитая краска. Как кровь. Мешок с головы сдернули так неожиданно, что свет резанул по глазам сквозь сжатые веки. Нил замычал, натягивая скотч, судорожно набрал воздуха в грудь и приоткрыл слезящиеся глаза, разлепив мокрые ресницы. — Не ожидал от тебя такого, — произнес усталый, смертельно разочарованный голос. Питер не смотрел на него. Совсем нет. Но страх и без того растекся внутри, выморозил кончики онемевших пальцев. Из четверых парней, решивших поживиться лишними деньгами без лишних проблем, в живых остался только один — и он корчился на полу, пытался ползти, подворачивая под себя руку и волоча ноги. На грязных досках за ним оставалась кровь, смазывалась его неловкими движениями, просачивалась в узкие щели. Крови было много, так много, будто парню пробили навылет грудь; может, так оно и было, Нил не мог рассмотреть сквозь муть перед глазами и обгоревшую клочьями куртку на его спине. Остальным повезло меньше — или больше, как посудить; из их стеклянных испуганных глаз уже ушла жизнь, и лужа крови под ними уже не ширилась, только темнела лаковым озером. Стул, к которому привязали Нила, ножкой угодил как раз в него, ноге было липко и холодно, но ледяной ужас не давал отвести глаз. Питер сидел на таком же металлическом стуле напротив, уложив ноги на спину одному из трупов, и аккуратно вытирал руки белоснежным платком. Нил первый раз видел его рубашку не идеальной: руки у Питера были по локоть в крови, и рукава потемнели, темные брызги остались на груди и небрежно расстегнутом воротничке. А потом Питер посмотрел на Нила, и у того сердце остановилось на миг, болезненно сжалось, так остро обожгло его разочарованием и недовольством хозяина. — Правильно, — Питер отбросил платок, безжалостно испятнав его бурым, и поднялся на ноги, — правильно, называй меня так, ощути это, осознай. Нил смотрел на него и не мог дышать, не мог протолкнуть очередной вдох через сжавшееся горло. Питер шагнул к нему, брезгливо переступив через неподвижное тело, вздернул за подбородок его голову, заглядывая в глаза, и раздраженно дернул углом губ. У Нила закружилась голова, он поплыл, провалившись в безжалостный ад за чужими глазами, а очнулся уже в другом месте — в знакомом до мелочей кабинете. В доме Питера ничего не изменилось за эти годы. Питер не изменился и сам, так же стоял, сунув руки в карманы, так же пристально смотрел — только любопытство сменилось горькой досадой. И раздражением — по спине Нила поползли колкие ледяные мурашки. Вместо нотации ему досталась пощечина — хлесткая и болезненная, от которой голова мотнулась в сторону и загорелась щека. Нил закусил её изнутри, вскинул глаза, глядя на Питера сквозь упавшие на лицо пряди, и бессильно сжал окоченевшие пальцы. — Ты вынуждаешь меня отрываться от важных дел, мальчик, — ровно выдохнул Питер, и Нил тут же ощутил, как рассыпались прахом путы. Плечи пронзило острой болью, Нил застонал, сдерживая позорный скулеж, торопливо закатал рукава рубашки, оскальзываясь непослушными пальцами на пуговицах. На запястьях вспухали рваные раны от веревок. Они нестерпимо болели, и Нил закусил губу — пальцы едва двигались, от притока крови звенело в голове. — Зачем ты меня спас? — в голове крутились идиотские мысли о том, что с такими руками он еще месяц не сможет взяться за кисть, что он загубил себе жизнь и, может, вообще не выберется из этого кабинета, и Питер ясно слышал каждое сумасшедшее предположение, только не улыбался. Совсем. — Потому что захотел, — сказал он, и Нила вновь обожгло холодом. — Не тебе задавать такие вопросы. Но раз ты не знаешь, что дозволено, а что запрещено — или не желаешь знать, мне, видишь ли, безразличны твои мотивы... Я накажу тебя, Нил, — сжатые в линию губы дрогнули, изогнулись мягкой улыбкой. — Раздевайся. От твердого приказа бросило в пот, взмокла спина и мгновенно пересохло в горле. — С каких пор ты промышляешь насилием? — спросил Нил через силу, слыша, как скрипит и подрагивает голос. — О, нет, мой мальчик, — улыбка стала шире, страшнее, — о чем ты только думаешь? Я же сказал, что не прикоснусь к тебе, пока ты сам не захочешь. — Ты же знаешь, что не захочу, — прошептал Нил и бессильно и жалко сглотнул, напоровшись на острый, точно лезвие, взгляд. — Я сказал: раздевайся. Нил отвел глаза и едва заметно кивнул. Первым стащил пиджак, сложил аккуратно на стул рядом и взялся за рубашку, стараясь успокоиться, дышать медленно, отвлекаться машинальными размеренными движениями. Но под взглядом Питера было неумолимо жарко, пальцы не слушались, и кружилась голова. Пуговицы выскальзывали, с одной пришлось возиться дольше минуты, и смешок Питера продрал мурашками до кончиков пальцев. Нил сжал зубы и довел дело до конца. Рубашка отправилась к пиджаку, и Нил вопросительно взглянул на Питера — тот ожидающе изогнул бровь. Брюки, испачканные в крови носки, белье — под обжигающим внимательным взглядом все это отправилось на стул, и Нил остался совершенно обнаженным, уязвимым и беспомощным перед своим персональным демоном. Одежда всегда была его щитом, частью вечной маски, с которой со временем срастаешься, как с родной кожей. Отрывать её приходится по живому, с болью, пачкая руки в крови. Такова цена. — К стене, — приказал Питер, и Нил послушно шагнул к стене, на которой уже расцветал замысловатый узор, непонятная задумка невидимого художника свивалась темными змеями. Нил, повинуясь красноречивому взгляду, прижался спиной к прохладному дереву. Змейки, оказавшиеся темными узловатыми веревками, тут же обвили со всех сторон, пролегли через грудь и живот, перехлестываясь, обхватили бедра и член, прошли между ягодиц, свиваясь на поясе и снова поднимаясь к плечам. Нил забыл дышать, чувствуя разом всем телом жесткие веревки: они горячо натирали кожу при малейшем движении и туго, почти болезненно сдавливали. — Зачем это, — спросил одними губами, но Питер услышал, снова улыбнулся, как умел он один — только глазами. — Видишь ли, ты слишком растерян, — сказал Питер, подошел поближе и сел за стол — между ними оставался всего лишь шаг или полтора. — Ты не слушаешь меня или делаешь вид, что не слышишь. Ты делаешь все, чтобы разозлить меня. Сейчас я хочу, чтобы ты слушал. Слушал и запоминал. Нил с трудом сглотнул, не в силах избавиться от этого мягкого глубокого голоса, звучащего, кажется, прямо у него в голове. — Я слушаю. — Хороший мальчик, — мягко похвалил Питер и аккуратно наполнил миниатюрную кружку черным кофе из белоснежного кофейника. — Ты не можешь двигаться, не можешь видеть — только воспринимать. Сейчас ты весь — чувственная антенна, настроенная только на меня. — Но я могу видеть, — прошептал Нил, не сумев сдержаться, и Питер досадливо цокнул языком. — Действительно, — и на глаза легла мягкая повязка, стянулась на затылке, облекая окружающее пространство абсолютной чернотой без единого проблеска света. — Не нужно, — вырвалось у Нила, — пожалуйста. Я понял, не надо, я не стану больше пытаться сбежать, я... Нил подавился словами, бессильно замычав — губы растянуло что-то гладкое, круглое, и стало действительно страшно. — С этого момента ты молчишь, — тихо сказал Питер и прикоснулся ладонью к его щеке — Нил дернулся, замычал сдавленно, а пальцы аккуратно обвели по краю распирающий губы кляп, — пока я не разрешу тебе говорить. Или оставить это здесь? Нил замотал головой и судорожно схватил воздух раскрытым ртом, едва кляп пропал, будто и не было. — Вот и замечательно, — кажется, Питер вернулся в свое кресло. Тихо звякнуло стекло. — Ты хотел таланта, Нил, и ты его получил. Стал тем, о ком обычные люди пересказывают друг другу байки и небылицы, кому завидуют и кого ненавидят. И как ты распоряжаешься своим временем? Я скажу тебе, как: бездарно. Веревки давили и беспокоили, натирали, грубый жгут чувствовался всей кожей, и дышать, даже просто дышать становилось все сложнее, и Нил задыхался, слизывал соленую влагу с верхней губы и слушал, словно оторваться не мог. И вправду не мог. Только ждать и молча внимать словам своего хозяина. — Знаешь, мой мальчик, вообще-то я всегда считал, что человечество переоценивает искусство, а главным образом свою роль в его бесконечном развитии. Все эти люди, у которых в груди повезло разгореться искре таланта, все они верят свято и бесконечно в оригинальность и свежесть своих идей, верят, что дошли своим умом до чего-то действительно великого. Хотят остаться в истории. Ты ведь хочешь остаться в истории, Нил? — Да, — пересохшие губы дрогнули требуемым ответом. Голос Питера завораживал, отвлекал, кружил голову, а веревки растягивали по стене все сильнее, и все быстрее колотилось сердце Нила, заполошно билось о ребра, разгоняя по венам кровь и адреналин. — Все хотят, но выходит лишь у жалкой горстки безумцев, которым на ухо демоны по ночам нашептывают свои грязные, грязные мысли, а наутро они просыпаются и создают что-то действительно прекрасное. Насколько этот мир способен видеть красоту, — в голосе слышалась разом усмешка и горечь, и неожиданное прикосновение вдруг обожгло, словно Нила окатило крутым кипятком. Питер медленно вел пальцем по одной из веревок, повторяя узел за узлом, и Нил кусал губы, глотая прерывистые вздохи. Так остро чувствовал, так жадно внимал — не словам даже, только голосу, бархатному, теплому, хотелось, чтобы он продолжал вечно, чтобы вечно ласкал вот так, не касаясь, и чтобы веревки сильнее врезались в кожу. Мышцы, каменные от напряжения, вдруг ослабели, и Нил застонал от облегчения, полностью растворившись в своей беззащитности, не-свободе, в своем подчинении. Это было лучше марихуаны, лучше любой легальной и нелегальной дури, которой располагал этот мир. Лучше, чем можно себе представить. — Если хочешь знать, я не жалею о нашей сделке, — тихо продолжил Питер, стоя, кажется, совсем близко, и Нил выдохнул с облегчением, — я не ошибся в тебе, Нил, и только хочу, чтобы ты распорядился своим временем с должным умом, понимаешь меня? — Да, — Нил откинул голову, упираясь затылком в стену, выдохнул жарко, — да, понимаю. — Мне нравится то, что ты делаешь. «А мне нравится то, что делаешь ты». — Нил, — позвал Питер, и Нил повернулся на его голос, — я надеюсь, ты понял меня правильно? Я хочу, чтобы ты продолжил творить, чтобы наслаждался тем, за что отдал душу, — дыхание вдруг коснулось уха, и Нила бросило в жар, он бы потянулся навстречу, но не мог шевельнуть и пальцем. — Мой милый Нил, твои руки делают этот грязный мир немного чище. Только поэтому ты ещё жив. Ровным, спокойным объяснением ударило по нервам не хуже кнута — и тут же разом исчезли веревки. Нил пошатнулся и упал на колени, уперся ладонями в пол, тяжело дыша. В волосы вплелись сильные пальцы, погладили и исчезли, унося краткую ласку с собой. — Запомни то, что сегодня произошло, — сказал Питер, и Нила швырнуло в краткое мгновение холода. Непослушными руками он снял повязку и осознал, что находится дома — посреди гостиной своего шикарного лофта. Слишком многое сегодня произошло, слишком многое могло случиться. Наверное, поэтому Нил, с трудом добравшись до спальни, мучительно долго дрочил, вернув на глаза повязку и вспоминая в деталях каждое слово, каждое мгновение своего наказания. Кончая, пришлось закусить губу, чтобы вслух не позвать того, чье доверие обещал оправдать. Чьи слова запомнил до последнего приглушенного звука. *** — Пятнадцать лет, неужели, — тянет Питер, покачивая бокал на кончиках пальцев. — Не думал, что ты когда-нибудь захочешь отпраздновать эту дату. Со мной. Нил праздновал два года, пять, десять лет — наедине с собой, надираясь виски или пялясь в потолок в собственной спальне. Отмечал каждый чёртов год. О дне рождения забыл — давным давно: к чему еще один день, если годы своей жизни легко отсчитывать по другой дате? — Все меняется, — Нил улыбается Питеру: за то время, что они знакомы, он научился отражать его улыбку, и губы идеально изгибаются, складываются так, как Питеру нравится. — Тебе ли не знать. — И все же, — мягко давит Питер, и Нил чувствует, как по телу под его взглядом прокатывается знакомая раскаленная волна, — почему? — Хочу, чтобы мир стал нашим, — говорит Нил, глядя на переливы вина на прозрачном хрустале. — Вот как, — не удивляется Питер, и Нил падает, падает, заглянув ему в глаза, и никак не достигнет дна. — Но почему именно сейчас? Нил ставит бокал на стол и разводит руками. — Время пришло? Питер улыбается и обходит его по кругу. Нил молчит и не двигается: знает, сейчас нельзя. — Пятнадцать лет прошло, а врать ты так и не научился, — укоряет Питер, и Нил покаянно склоняет голову: он обвел вокруг пальца Британский музей и пять разнообразных спецслужб, включая ФБР и дюжину его агентов, но Питера — одного единственного — так и не смог. Ни разу. И не то чтобы Нил не пытался. — Виновен, Ваша Честь. Питер смеется и, судя по звукам, убирает бокал на стойку. — По всем статьям, мой мальчик, — в его голосе звучит вечная улыбка, и Нил почти не вздрагивает, когда прохладные пальцы накидывают ему на глаза знакомую повязку из мягкой черной ткани. — Не бойся, — шепчут на ухо губы, и Нил улыбается в ответ. — Уже поздно бояться, да? Темнота окружает, в неё погружаешься медленно, опуская щиты один за другим, пока не остаешься полностью беззащитен. Нил прерывисто вздыхает, когда Питер подходит сзади в этой темноте, приобнимает за талию и незримо улыбается за спиной. Нил коротко сглатывает и откидывает голову на его плечо. — Поздно, — откликается Питер, и Нил чувствует его раскрытую ладонь на горле, послушно замирает, повинуясь движению пальцев. Питер одобрительно выдыхает и гладит его шею, соскальзывает кончиками пальцев в вырез рубашки и расстегивает пуговицу, одну, вторую, ловко, едва касаясь; Нилу кажется, что они расстегиваются сами, настолько невесомы прикосновения, которые хочется ощутить всем телом. Но все-таки у него сдают нервы: слишком затягивается молчание, темнота подступает, угрожая растворить, сожрать без остатка, и Нил тянется к повязке, дрогнув сердцем, надеясь победить темноту. Питер молча берет его за запястье и удерживает, сильно сжимает пальцы. Темнота проглатывает Нила. Страх исчезает. — Непослушный мальчик, — говорит Питер, и Нил улыбается, прижимаясь к его груди, — красивый мальчик. И на что ты надеялся? — На то, что ты не позволишь мне оступиться, — отвечает Нил, пока Питер расстегивает его ремень и заставляет переступить через упавшие брюки. — Не позволю, — обещает Питер, и Нил, закусив губу, потирается о его ладонь. — Ты ведь мой, а я слежу за тем, что принадлежит мне. Сдавать позиции оказывается невыносимо приятно. Питер не трахает его, нет, это слишком вульгарное, чересчур грязное слово; они занимаются любовью, чёртовой любовью, выдуманной мечтателями-поэтами, на его столе. Проезжаясь по столешнице от каждого толчка, Нил раскачивается в объятиях темноты, она облегает, придерживает — жесткая хватка на бедре, тяжелая ладонь на пояснице. Нилу кажется, темнота везде, и внутри, и снаружи, забивает глотку и клубится в груди, от неё не сбежать, не вырваться, но Нил и не пробует. Он хочет остаться. Особенно, когда Питер смещает ладонь с бедра под колено и тянет выше, раскрывая сильнее, и Нил звучит для него — громкими стонами, глупыми обещаниями, кричит, захлебываясь словами. И кончает, повинуясь горячей руке на члене, пачкая стол и длинные умелые пальцы. Питер с низким рычанием наваливается сверху. Потом, когда Нила немного отпускает, они сидят друг напротив друга — Питер в кресле, Нил на краешке стола. Между ног влажно хлюпает, и течет по внутренней стороне бедра, но Питер держит ладонь на его колене, слегка поглаживая, и Нилу плевать на все остальное. — И что же, теперь так будет вечно? — спрашивает он только, поддавшись минутной слабости, и намертво застревает в ответном взгляде, как в теплом густом янтаре. — Нет, мальчик мой. Куда дольше вечности. И Нил верит ему — впервые. Безоговорочно и бесконечно.