Ожидание

Зима в Нью-Йорке выдалась особенно мягкой, но они все равно ждали весны. Реже выходили на улицу, пережидали редкие снегопады в гостиной с занавешенными окнами, по ночам кутались в одно одеяло и согревались теплом друг друга. Джарвис тактично молчал и переключал кондиционер в спальне на обогрев. Не то чтобы это имело смысл. Случайное соприкосновение голых стоп заставило Клинта вздрогнуть — не только от того, что ноги у Джеймса оказались ледяными. Свет уличных фонарей косыми отблесками лег на его левое плечо, выхватил алую грань звезды, но Бартон не успел задержаться на ней взглядом. Барнс притянул его к себе и скользнул правой, теплой ладонью по его спине. Они были так близко друг к другу, что Клинт чувствовал, как сердцебиение Джеймса отдается в его груди — спокойное и размеренное, словно не происходило ничего особенного. Его собственное сердце колотилось так, будто он убегал от кого-то на пределе сил. Возле Барнса всегда кто-то крутился: то Старк со своими научными изысканиями, то страдающий гиперответственностью Стив, то профессионально любопытная Наташа… Не то чтобы Клинт заглядывался на Джеймса с самого его появления в Башне. В первый раз он только скосил на него глаза, даже особо не всматриваясь. Он не сомневался, что Зимний Солдат все равно сбежит в ближайшее время — и хорошо если не убьет никого из них по пути. Он тогда даже поспорил на это с Наташей. И проиграл спор. И теперь ждал весны вместе с Джеймсом. Барнс шевельнулся, вжимаясь сильней, и Клинт, не успев себя остановить, коснулся губами его обнаженного плеча — левого, на самой кромке металла, на коже, где неровными бороздами бугрились шрамы. Джеймс замер на мгновение, а после провел пальцами по груди Бартона и остановился там, где заполошно билось его сердце. Это нежное, почти невесомое касание вдруг словно подтолкнуло Бартона, и он решительно вскинул взгляд, а через миг потянулся к приоткрытым губам Джеймса. Барнс оттаивал очень медленно, постепенно — переставал молчать, отвечать односложными фразами на вопросы, больше не избегал людей и не смотрел на всех, как на врагов, не вскидывался угрожающе на случайные прикосновения. Клинт сам не заметил, как простое любопытство превратилось в симпатию. Правда, ему и в голову не приходило, что она может быть взаимной. У Клинта были шершавые от тетивы пальцы, и отчего-то он не прикасался к Джеймсу, пока тот впервые не прикоснулся к нему сам. У Джеймса были мягкие, но неподатливые губы. Он почти не отвечал на поцелуй, и Бартон подхватил его одной ладонью под затылок, зарылся пальцами в густые пряди его волос, а другой как мог бережно погладил по щеке. Когда и это не подействовало, Клинт отстранился, вопросительно заглядывая ему в лицо. Барнс улыбнулся, качнул головой и протянул к нему руку, мягко скользнул по шее и чуть надавил, заставляя снова приблизиться. Его пальцы тоже были шершавыми. Клинт подчинился и застыл только в паре сантиметров от губ Джеймса, так, что они дышали одним на двоих влажным воздухом. Над кружкой кофе поднимался пар. Клинт сжимал ее в руках, грея ладони о горячие керамические бока. Не то чтобы в Башне хоть когда-нибудь бывало холодно. Солнце еще только показывалось над горизонтом, и для всех остальных было слишком рано. Бартон едва заметно улыбнулся, услышав шаги в гостиной — и склонил голову к плечу, через секунду увидев на пороге кухни Джеймса. Тот посмотрел на него и неуклюже изогнул губы, обозначая улыбку. Клинт почему-то не сказал ему, что это выглядит пугающе, только улыбнулся тоже. Джеймс приподнялся сам, подаваясь ему навстречу, и поцеловал его так просто и правильно, что последние сомнения Клинта растворились в этом мягком и ласковом соприкосновении. Он нетерпеливо вцепился в плечи Джеймса, разбавляя нежность страстью, обжигающей и неосторожной, больше не думая, что его оттолкнут. Когда Барнс, огладив его спину раскрытыми ладонями, опустил руки ему на бедра и потянул вниз широкую резинку пижамных брюк, Клинт только чуть двинулся, чтобы ему было удобней. Левая ладонь Джеймса была намного холодней правой. Не то чтобы это имело значение. Джеймс подошел к нему, остановился напротив, привычно не говоря ни слова. Отчего-то они почти не разговаривали, и однажды Клинт — отвлеченно, словно это касалось не его — впервые за свои почти сорок понял, каково это, молчать с кем-то так, что никакими словами нельзя было бы сказать больше. Он протянул кружку Барнсу, и тот обхватил ее ладонями точно так же, как сам Клинт минуту назад, а потом поднес к губам и сделал первый глоток. В кружке был макиато — идеальный: немного молока, без сахара. Клинт никогда не пил кофе по утрам. Они прижимались друг к другу с мучительным напряжением. Клинт, иногда разрывая чувственное слияние их губ, тяжело дыша, зарывался в спутанные волосы Джеймса, и тогда тот целовал его шею, влажную от пота, скулы, гладил по плечам и спине, вдыхая запах распаленной кожи. И все было так быстро, так необходимо, что Бартон закусил губы, сдерживая вскрик больше от облегчения, чем от прокатившейся по телу жаркой волны. Джеймс с тихим стоном вжался носом в его висок, пытаясь успокоить дыхание, и Клинт, продолжавший цепляться за него, почувствовал его улыбку. Зима в Нью-Йорке выдалась особенно мягкой. В первый весенний день Бартон проснулся и, еще не открыв глаза, крепче прижал к себе Джеймса, которого обнимал со спины. Он коснулся губами его шеи, чувствуя волнующее тепло в груди. Его ладонь лежала на животе Барнса, и тот накрыл ее своей. Клинт улыбнулся и, захваченный нежностью, не в силах удержаться, поцеловал его в висок, бережно гладя по волосам. Джеймс повернулся, они оказались лицом к лицу. Он пах сонным теплом, домом, и рядом с ним было так уютно, что Бартон тут же захотел сказать ему об этом, но не нашел слов. Джеймс лег сверху, уткнулся носом в изгиб шеи Клинта, в местечко, где она переходила в плечо. Он щекотал влажную кожу дыханием, целовал наугад, в мочку уха, в подбородок, в скулы и в губы. Бартон гладил его по спине, чувствуя кипучий, искрящийся внутри восторг. То, что было между ними, становилось лучше с каждым днем. Это было как дурман, бесконечное пьянящее и пьяное томление, сладкое беспамятство в бреду – только не заканчивалось утром. Джеймс — наизусть выученные жесты и повадки, взгляды вместо слов, линии и жесткие изгибы тела, вечно холодная кожа, твердые мышцы под ней и почти такой же твердый металл — был в его руках, и Клинт не знал, чего еще можно желать. Бартон не запомнил подробностей, не смог бы вспомнить, в какой момент это стало привычным и правильным, словно только так и могло быть. Просто Джеймс однажды пришел к нему, остался на ночь и больше не ушел. Кажется, он даже не удивился, когда одним прекрасным утром увидел в ванной Клинта вторую зубную щетку. Весна сменилась летом, а они все так же кутались по ночам в одно одеяло и согревались теплом друг друга. Джарвис тактично молчал и переключал кондиционер в спальне на обогрев. Не то чтобы это имело смысл.