Точка невозврата

— Все потому, что ты никчемная, — говорит Аято и кривится. Он стоит, засунув руки в карманы и облокотившись о стену. Все в нем — поза, выражение лица, голос — пропитано презрением и плохо скрытой злостью. Тоука коротко вздрагивает, но берет себя в руки и цедит в ответ: — Напыщенный идиот, что ты о себе возомнил? Она в пижаме, сонная и лохматая; она только что проснулась, услышав шум и ругань в прихожей. — Я тебе говорю: ты никчемная, — повторяет Аято и разводит руками: — И ты снова останешься одна, если продолжишь в таком духе. Он подхватывает дорожную сумку и поворачивается спиной. — Я ухожу в Аогири. Тоука не верит до последнего: вглядывается в лаково поблескивающую кожаную куртку, поджимает губы и молчит. Дверь скрипит и захлопывается, скрывая за собой невысокую сутулую фигуру. Брат действительно уходит. Тоука ошарашенно хлопает глазами, открывает рот, но не может издать и звука. Сонливость слетает с нее, как шелуха. Отвратительное и горькое утро приходит в квартиру вместе с рассветом. Маленький Аято — вежливый, улыбчивый и смешной. В противоположность ему, Тоука никогда не скупится на ругань и подзатыльники. И знает, что пойдет ради него на все. — Будь мужчиной! — шипит она, когда Аято по-девчачьи кривит нос при виде разделанной человечины. — Папа старается для нас! На деле, Тоуке тоже не по себе, но она старшая сестра и должна подавать пример. Потому Тоука первой вгрызается в теплое мясо. Оно вкусное и мягкое, только от брызгающей крови становится тошно. Аято испуганно вскрикивает и отворачивается. У папы серьезный и сосредоточенный вид: он просит не шуметь и не торопиться. Когда они заканчивают с приемом пищи, он расслабляется и посмеивается: — Тоука бойкая, совсем как мама. Аято не любит кровь, совсем как папа. Он всегда сравнивает Тоуку с мамой, а Аято — с папой. Напоминает, что они — одна семья и одно целое. Самые дорогие, кто есть друг у друга. Тоука любит такие моменты, потому что любит свою семью. Тоука воет в подушку и дрожит всем телом. Её накрывает осознанием, как запоздавшей шквальной волной: Аято ушел на самом деле. «Присоединился к Аогири» — сказали в Антейке. «Его уход был лишь вопросом времени». «Он давно оставлял тебя одну надолго и разорял ближайшие районы». Фоном жужжит телевизор, моргает лампочка, за окном плавно наступают сумерки. Больше не существует ничего, кроме нее самой, сквозных ран в душе и вопросов, так и оставшихся без ответа: «Почему не вернулся папа» и «Аято, почему ты ушел». Папа больше не скажет, что она похожа на маму. Папа больше не скажет, что Аято похож на него. Аято больше не улыбается ей, не верит в нее. Он вообще не заботится о ней. Тоука чувствует себя куском мозаики, затерянным в далекой коробке. Ненужной деталью конструктора, сломанной и выброшенной на помойку. — Почему от нашей семьи откололась еще одна часть? Тоука не хочет признавать, что от их семьи давно остались одни ошметки. Новенький — Канеки — смешной, вежливый и улыбчивый. А Тоука никогда не скупится на ругань и подзатыльники. И не признается, что он не настолько ее раздражает. — Давай, бей сильнее! — командует Тоука на тренировке. Канеки неловко и нерешительно замахивается, но удар получается сильным. Тоука успешно ставит блок лишь благодаря опыту. «Засранец силен, но всерьез драться в этой жизни, похоже, не намерен, — удивленно констатирует она. — Встряхнуть бы его». И сердито кричит: — Придурок, кто так бьет? Дерешься, как девчонка! Канеки виновато улыбается, но в его взгляде плещутся снисходительность и безграничное спокойствие. Словно не он тут лажает по полной, а она. Тоука хмыкает, разворачивается спиной и обстреливает его. Подлый прием, — у него неудобная позиция и проблемы с контролем кагуне, — но что не сделаешь ради добросовестного результата. Канеки глухо вскрикивает и отшатывается: ему почти отрывает запястье правой руки, на плече появляется длинная рваная рана. Остальной заряд полностью уходит в стену. Канеки хорошо уклоняется, но по-человечески наивен и по-прежнему долго рассчитывает траекторию движения. — Ну и ну, разделан под орех, — презрительно говорит Тоука. — Разве это не просто царапины, Тоука-чан? — откликается Канеки. Он осторожно поднимает руку и показывает, как срастается кисть. Другую руку он прикладывает к подбородку, словно действительно растерян и не знает, царапины у него или нет. Тоука рассеянно моргает: она постоянно забывает о потрясающей регенерации Канеки. — Ладно, вот теперь точно отделаю! — она кидается в атаку, а уже через несколько минут понимает, что почти потеряла голову от азарта. Тоука не признает вслух, но Канеки весьма хорош для того, кто недавно ничего не смыслил в драках. Когда Тоука впервые проигрывает Канеки, ее сознания легким пером касается неприятная мысль: так уже было. Некто с мягкой улыбкой, учившийся у нее когда-то, превзошел ее. Ожесточился, став тенью самого себя. И оставил ее в одиночестве. Тоука думает об этом не больше пары минут — на кухне звенит таймер, ей не время отвлекаться и поддаваться грусти. Раны давно зажили и стали шрамами. Порой они болят, напоминая о себе, но Тоука не собирается постоянно оглядываться назад. К тому же, говорят, дважды в одну реку не войдешь. Тоука решительно подхватывает поднос с готовым заказом и выходит из кухни. На пороге она сталкивается с Канеки. Он ободряюще улыбается ей и проходит дальше. Тоука впервые не ворчит вслед, что его улыбка выглядит по-идиотски. Ледяной ветер обжигает горло, когда она открывает рот и пытается подобрать слова. Тоука узнает и одновременно не узнает Канеки. В нем смешиваются знакомые до боли черты и новое, непонятное, пугающее. Тоука увязает в тревожном предчувствии, как в густом вечернем сумраке и шелесте ветра. — Эй, Канеки, — она силится улыбнуться, — нужно придумать что-то с твоими волосами, иначе ты будешь слишком сильно выделяться в Антейке. Канеки — поседевший, в рванье и звенящих цепях, — переводит на нее пустой взгляд: — Тоука-чан, я не вернусь в Антейку. Тоука вздрагивает, как от удара. Канеки поворачивается к ней спиной. Его жест, его поза напоминают о старой, уже подернутой тиной и плесенью обиде. Тоука прикрывает глаза и не верит до последнего. Ее сердце пропускает удар, когда Канеки отрывисто бросает: — Я ухожу в Аогири. Шрамы вскрываются и начинают кровоточить. Кривые швы, что она наспех наложила поверх шрамов, облазят неровными краями. Тоука подскакивает на ноги и поджимает губы; боль незаживших ран — и настоящих, и душевных, — едва позволяет сделать шаг. Она пытается крикнуть, но голос срывается и дрожит: — Подожди!.. Тоука спотыкается и протягивает руку, как будто она еще может попытаться ухватиться за него, остановить, удержать. — Подожди же!.. Силуэт Канеки растворяется вдали. Тоука падает и чувствует коленями жесткую холодную землю. Почему-то так получается: они уходят, а Тоуке остаются лишь воспоминания. И одна мысль ей не дает покоя: когда они уходили, их спины казались открытыми и беззащитными.