D-moll

Моцарт прождал до утра, надеясь, что его адское увлечение всё же появится. Но тонкие солнечные лучики уже осторожно проникли в комнату, а от Антео не было известий. Амадей поднялся с кресла, в котором в полудрёме провёл ночь, и подошёл к столу: свечи уже сгорели, оставив после себя только растёкшиеся лужицы воска, непочатая бутылка дорогого вина одиноко стояла на гладкой деревянной поверхности. Музыкант опёрся обеими руками о столешницу и устремил полный тоски и разочарования взгляд куда-то за окно. Почему его демон не пришёл? Неужели Вольфгангу только почудилось, что их связывала какая-то особая, более душевная и личная связь? Неужели Антео лишь использовал его? Композитору не давали покоя назойливо лезшие в голову вопросы… Ведь он же видел, как демон глядит на него украдкой, как едва скрывая наслаждение, вслушивается в его музыку. Разве могло быть это лишь уловкой, чтобы свести Моцарта с ума и окончательно подчинить его себе? Музыкант сжал кулаки. «Конечно, так оно и было! Глупец! Как же я мог так просчитаться и действительно поверить, что что-то значу для него? Он же демон, а не герой-любовник!» — слова Антео вдруг всплыли в его сознании, подтверждая догадку. Злость забурлила в горячей крови музыканта — его же провели как ребёнка. Резким движением, Амадей перевернул стол: бутылка слишком дорогого напитка разбилась вдребезги, тёмно-красная жидкость растеклась по полу, кровавые брызги заляпали светлые стены гостиной. Вольфганг в ярости схватил вазу с розами и остервенело бросил её в стену. Цветы осыпались вместе с осколками прозрачного стекла. Моцарт с силой сжал кулаки, сдерживая какой-то иррациональный порыв, призывавший порушить квартиру, так тщательно обставленную Констанс. Обозлённый музыкант шагнул к фортепиано и, взяв тонкие нотные листы с написанным концертом, принялся разрывать бумагу на мелкие клочки. Когда всё вокруг было усыпано белыми лепестками с чернильными пометками, он обречённо выдохнул… Какой смысл? Он не мог уничтожить засевшие в памяти звуки концерта ре-минор, так же как и вырвать из души искреннюю привязанность, которую уже начал испытывать к обманувшему его демону. Из небольшого холла раздался звук проворачиваемого в дверном замке ключа, и через секунду он услышал нежный голос своей жены: — Мой дорогой? Я вернулась! Лицо Моцарта невольно исказила гримаса недовольства. Он знал, что должен был быть рад возвращению супруги, но ощутил лишь раздражение, вызванное необходимостью объяснять ей, что послужило причиной разгрома в их квартире. Констанс зашла в гостиную, держа в руке тяжёлый дорожный саквояж, и невольно ахнула. — Любовь моя, что тут произошло?! — большие глаза молодой женщины округлились в каком-то испуге. — Я… — Амадей повернулся к жене и молча замер, не зная, что сказать. — Здесь кто-то был? Вы… вы здесь с кем-то ссорились? — Взгляд мадам Моцарт упёрся в разбросанные розы. — С женщиной… Вольфганг, вы приводили сюда женщин? — Что?! Констанс, как вы могли такое подумать? — композитор вопросил с таким возмущением, что кроткая девушка невольно устыдилась своих более чем оправданных подозрений. — Неужели вы такого обо мне мнения. — Но… тогда что здесь произошло? Мадам Моцарт обвела глазами разгромленную своим мужем комнату. Увидев разбросанные клочки бумаги, она нагнулась и подняла один из обрывков. — Вольфганг, — охнула она, увидев, что представляли собой рваные листочки. — Неужели вы так распереживались из-за неудачи в работе? О мой дорогой, ну конечно… Новое произведение показалось вам неудачным, и вы, не помня себя от разочарования, выместили расстройство на нашей гостиной. Всё так? — Эээм… да, всё произошло именно так. Я прошу прощения, Констанс, порой я бываю слишком несдержан… — Ох, любовь моя, это совершенно неважно. Мне очень жаль, что я так отреагировала, я не должна была мучить вас этими нелепыми подозрениями. Женщина подбежала к мужу, утешающе обняв его за плечи, в миндалевидных глазах читалось искреннее раскаяние. Она моментально почувствовала себя виноватой, за то, что позволила сомнениям очернить обожаемого супруга. Она многое готова была оправдать тонкой творческой натурой Амадея и прощала ему всё. Действительно ли она верила в его непогрешимость — оставалось загадкой и для неё самой. Скорее она очень хотела верить, а потому лично искала ему оправдания и убеждала себя в том, что её муж не мог предать свою маленькую Констанс. — Тогда я поставлю чемодан и сейчас здесь всё приберу. — Объятия тонких рук разжались, ласковая улыбка появилась на юном лице. Лёгкая и проворная, она поспешно вышла из комнаты и, поставив тяжёлый, громоздкий саквояж в супружеской спальне, принялась хлопотать по хозяйству. — Ох, Вольфганг, вы окончательно засушили мою герань… На кухне шаром покати, как же вы жили-то без меня? — то и дело раздавались встревоженные возгласы из разных точек их квартиры. Моцарт вздохнул и присел на кресло: почему-то забота жены его утомляла. Он с тоской оглядел всё вокруг. Неужели от бурного романа с демоном остались только лишь воспоминания, а ему суждено возвратиться к опостылевшей рутинной жизни примерного семьянина? Разве мог он, ощутив огонь дьявольского желания, вернуться к тусклым отношением с милой, покладистой девочкой, которой была его законная супруга? Разумеется, он не мог этого сделать. Даже если бы хотел. А Амадей же этого не хотел совершенно. Более того, он был готов на всё, чтобы избежать такой участи. Шло время, а композитор искал новые и новые способы вернуть себе остроту восприятия жизни. Затыкая совесть, он изменял жене налево и направо, подчас едва удосуживаясь скрывать это от Констанс, которая, казалось, становилась с каждым днём всё бледнее и печальнее. Ему это мало помогало — вкусив плотской любви (хоть это едва ли можно было назвать любовью) с потусторонним чудовищем, композитор уже не мог чувствовать так остро связь с прекрасными, но такими простыми земными женщинами. Любая красотка Вены казалась ему скучной и пресной, в ней не было загадки, вызова, интриги. А ведь именно этого так страстно желал Амадей. «Жить до изнурения» — это стало его личным девизом и ежедневной молитвой. Зная, какие мучения принесёт после себя ему смерть, он хотел полностью раствориться в земных удовольствиях, жить на полную катушку, забыться, не думая о своей страшной судьбе. Но даже это ему не удавалось. Единственным, что приносило молодому человеку наслаждение, была музыка. Принимаемые с восторгом светской публикой, его произведения исполнялись в лучших музыкальных салонах столицы, император ему благоволил. Порой Вольфганг пересекался с придворным композитором, Антонио Сальери, который много помогал Моцарту. Он, с высоты своих умений и опыта, способствовал развитию таланта австрийского маэстро, слушал его новые произведения, критиковал и давал советы. Юный музыкант, вопреки своей бунтарской натуре, не смел отвергать наставления старшего, уважаемого коллеги и, даже напротив, очень ценил его помощь, не замечая, как сквозь тёмно-карие радужки внимательных, умных глаз проступало кроваво-красное свечение. Ему и в голову не могло прийти, что именно имел в виду статный итальянец, частенько говоря при прощании: «Мы скоро встретимся, месье Моцарт. Мы обязательно увидимся вновь!»