Как сны о чем-то большем

В библиотеке сонная тишина, прочнее всех стен отсекающая от остального мира. Страна в стране, со своим размеренным укладом, вехами истории в каждом жителе и преданным стражем, привычно балансирующим на приставной лестнице, чтобы вернуть невольного мигранта «Погребальные ритуалы III династии» на родную полку. Джонатан песчаной бурей врывается в умиротворяющую прохладу библиотеки, и шум раскаленных улиц шлейфом тянется за ним: шелест хлопковых платков, разномастную вязь говоров на языках со всего света, упрямое мычание мулов. - Иви, сестренка! – возвещает он, а Эвелин взвизгивает тонко, по-девчоночьи совсем, взмахивает рукой, опасно кренясь на приставной лестнице, но Джонатан подхватывает ее прежде, крепко, едва не до боли держит за талию, притягивает к себе близко-близко, у него широкая, безбашенно-мальчишеская улыбка, и первые морщинки в уголках блестящих азартом глаз. – Что-то ты тяжеловата… - Ах, ты!.. – от испуга и гнева праведного, верные слова никак не приходят, зато кулачки уже привычно колотят по спине, правда, столь же привычно не сильно. - Я с миром! – кричит Джонатан, опуская сестру на пол, и предусмотрительно перехватывая руки – все же инерция у нее развита будь здоров. Эвелин, хоть и скептически поднимает бровь, пытаясь казаться серьезной, будто жители Страны книг смотрят на ее непрофессионализм со своих домов–полок, и какое-нибудь «Жизнеописание Сети I» с тяжким вздохом плотных страниц шелестит соседу-альманаху «И за что нам это?», но получается, из-за покосившихся очков и невольно улыбающихся губ, не очень хорошо. - С днем библиотекаря! – возвещает тем временем неповторимый, фактически старший ее брат, вручая коробочку из картона с кривым бантом, явно в прошлой жизни бывшим частью чьей-то шляпки. - А такой разве есть? – хоть и кривой, бант завязан на совесть и не спешит поддаваться. - Раз ты – библиотекарь, то конечно есть, - с непререкаемой уверенностью, с которой он убеждал ее в детстве, что Санта-Клаус – реинкарнация Хепа, заявляет Джонатан. - Насколько… Господи! - О, можно просто «дорогой брат» - милостиво разрешает тот. Эвелин даже не закатывает глаза привычно, приоткрыв рот смотря на ажурные, усыпанные мелкими блестящими камнями серьги. И, она не оценщик, да и вообще, если уж честно, не специалист по украшениям, но. Иногда вещи говорят сами за себя, и эти маленькие шедевры ювелирного дела, достойные собственного бархатного футляра и быть одетыми к струящемуся вечернему платью, на какой-нибудь великосветский раут. И сейчас, лежа на дешевом картоне, в руках у библиотекарши со съехавшими на нос очками и воинственно встрепанными кудряшками, они, Эвелин поклясться готова, выглядят такими же сбитыми с толку, как и она. - Откуда? – голос как-то в раз сел, и она нервно кашляет, но от этого только в горле першит. - Что значит откуда? Чтобы ты знала, сестричка, я получил их самым честным и законным способом из возможных! – «Из возможных для меня» - легко читается Эвелин между строк, ей не надо семи пядей во лбу, чтобы понимать – перебивающийся нерегулярными заработками брат, еще вчера что-то возмущенно бормотавший своему кошельку, купить такое явно не мог. - Ты их выиграл, – констатирует она. И не то чтобы у нее были сомнения в том, что восьмую заповедь брат при случае игнорирует, но. Он же сказал «законным», и не так как когда-то давно говорил что ошибся, и вовсе не Санта реинкарнация Хепа, а на самом деле – рождественский олень. До ее дня рождения, на который делать такой подарок было бы чуть более чем уместно, чем на несуществующий праздник, еще два месяца, а Джонатана она знает достаточно хорошо, чтобы понимать – серьги, при всем его честном желании, не задержались бы у него на такой срок. И, кажется, несмотря на то, что прецедентов не было, Джонатан это тоже понимает, и все же. Он смотрит на нее, как обвиненная в похоти монашка, но у глаз слишком знакомый, лукавый прищур. - День библиотекаря через три дня, чтоб ты знал, - Эвелин улыбается, так что на щеках появляются ямочки, и крепко обнимает брата, кладет кладет голову ему на плечо, чувствует пряные запахи рынка, через который он бежал, дешевых сигарет, чего-то терпкого, телесного, теплого, и вдруг как-то отчетливо видит тонкую седую нить в темных, иглами торчащих волосах. – Спасибо, они прекрасны. У меня таких никогда не было. - Ну, если не я, то кто, - и это действительно не вопрос, но совсем как обещание, еще не звучавшее вслух. - Только ведь у меня уши не проколоты, – Эвелин чуть отстраняется, наконец поправляет очки, и прищур ее кажется Джонатону странно знакомым. - Но знаешь – до лучших времен. - Вот именно, выше нос, сестренка! У тебя еще будет много поводов надеть их. Мы же отличная команда: ты – умная, а я – предприимчивый. О, и если часы не врут, и через двадцать минут не буду в порту – упущу возможность это доказать, до скорого. Джонатан целует ее в лоб и разворачивается чтобы уйти, когда Эвелин, смеясь, окликает его: - А самый сильный? И это совсем не серьезный вопрос, просто ведь. - Дорогая моя, - Джонатан поворачивается к ней и говорит абсолютно серьезно, мягко-доверительно - мне послышалось, или этот вопрос только что задала девушка, месяц назад за две минуты разгромившая половину научного отдела библиотеки?