Больше не убегать

Пар был настолько густым, что протянутой руки уже практически не было видно. В небольшом помещении ванной комнаты этот пар казался плотнее самого плотного тумана. И даже свет от светильников больше походил на свет фонарей в туманное утро, когда природа уже проснулась, а город ещё нет. Но даже в таком, казалось бы, надежном убежище из пара, воды и кафеля, он не чувствовал себя комфортно. Больше всего хотелось уменьшиться до размера гусиного пера и таким маленьким и хрупким корабликом уплыть по воде как можно дальше отсюда. Так начиналось практически каждое утро. С пара, неудобной позы в ванной и с родительских ссор. Если быть точнее, то с криков матери. — Я так больше не могу! Видеть его не могу. Устала! Осточертело все. И он, и ты, и ноги его! — Тихо, дорогая, Эрик услышит… — Да ничего он не слышит! Кроме того, что слышать хочет! Он же в это время сидел в ванне и жалел, что шум льющейся воды не перекрывает эти крики. Но если полностью окунуться под воду и оставаться там, насколько хватит воздуха в легких, то утренние родительские ссоры можно пережить. Или хотя бы постараться. На самом деле он уже привык. Ему было жалко мать, а еще больше жаль отца, который не мог определиться, кто важнее: единственный сын или любимая жена. И еще, уже совсем немного, он жалел себя. Плакать по этому поводу он разучился уже через полгода после случившегося. Да и смеяться, в общем-то, тоже. Слезы кончились, жалость к себе практически исчерпалась, а поводов для смеха не было и вовсе. Воздух в легких закончился, пришлось выныривать. Делая глубокий вдох, он успел услышать: — Или я ухожу, или интернат. Решай. Я так больше не выдержу. На этот раз голос матери был почти спокойным. И холодным. Таким, каким говорят, когда решение уже принято. И он не мог ее в этом обвинять. Да и сил на это у него тоже не осталось. Потому что себя и свои ноги он ненавидел в разы больше, чем она. *** Отец зашел в ванную комнату уставшим, вымотанным и таким несчастным, что, жалость, невольно кольнув, уплотнила и так тяжелый воздух комнаты. Решение же пришло будто озарением свыше. — Пап, я не против интерната, — сказал он. Отец, приподнимая его, так и замер. Невольно кинул раздраженный взгляд в сторону двери и, удобней перехватив его, вытащил из ванны. — Не бери близко к сердцу, сынок. Она успокоится. Свыкнется. Маме просто нужно немного отдохнуть. Отец осторожно закутал его в полотенце и перенёс в спальню на кровать. Через гостиную, в которой, как отгороженная от всего стеной, развернувшись к окну, стояла мать. — Вот увидишь, все наладится. Мама тоже тебя очень сильно любит. Хлопнувшая после этой фразы входная дверь была ярким опровержением сказанного отцом. Оба знали, что она его не любит. И до случившегося любила немногим больше. — Мне так будет лучше. В интернате. Легче, понимаешь? Хуже, чем здесь, тяжелее, невыносимее, казалось, быть просто не могло. Отец посмотрел на него затравленным взглядом. Но попыток отговорить дальше не последовало. Тогда он подумал, что принял правильное решение. Правильное для всех. — Я заберу тебя через пару месяцев, — пообещал отец, крепко, до боли обнимая его. В любви отца он не сомневался. Тот просто был отравлен женой. Она любила эпатаж, любила легкость, любила море и ветер, любила распускать длинные темные волосы, любила играть улыбкой, любила, когда на нее смотрят. И не любила своего сына-инвалида и слишком мягкого мужа. — Я буду тебя ждать, — ответил он, зная, что ни через пару месяцев, ни через полгода его не заберут. Вещи он начал собирать в тот же вечер. И, так и не взяв ничего, кроме одежды, карандашей и альбома, так и оставив на кровати любимый футбольный мяч и красные кроссовки, через два дня покинул свой дом. Как тогда ему показалось – навсегда. *** Интернат оказался мрачным серым зданием. И совсем не походил на то, что он себе представлял. Слепые окна, облезающая краска, облупленная штукатурка, и никого рядом, ни одного прохожего. Будто люди старались обходить его стороной. Взъехав по пандусу (какой-никакой, но плюс), они с отцом попали в мрачный холл, в котором их уже ждал человек, выглядевший неряшливо и не особенно привлекательно. Директор интерната. Он улыбался приклеенной фальшивой улыбкой и постоянно смотрел на часы. Времени было уже половина шестого, и директор явно хотел быстрее закончить с новопостувшим и отправиться домой, где тепло, уютно и жена обязательно накормит сытным вкусным ужином. После которого можно будет разлечься на диване и посмотреть сегодняшний футбольный матч. Расправившись с бумагами и выписывая чек, отец старался на него не смотреть. Ему было стыдно. — Мы его скоро заберем, — уверял отец то ли себя, то ли директора. Директор понимающе кивал головой, тоже зная, что не заберут. Слишком много подобных обещаний он уже слышал. Отец обернулся возле выхода и долгим взглядом посмотрел на сына. И когда Эрик был уже уверен, что тот расплачется, отец резко повернулся и торопливо пошел прочь, больше не оглядываясь. Свою же мать Эрик больше не видел никогда. *** Его везли по длинному коридору со множеством распахнутых настежь дверей. Он старался заглянуть во все. Но когда помощник остановился возле предпоследней из них, бросил его сумку в дверной проём и затолкал в комнату коляску, Эрих наконец-то понял, что обдумывать собственное решение нужно было дольше и тщательнее. Около десятка любопытных взглядов буквально пришпиливали его к коляске. Даже если бы он захотел, то вряд ли смог бы доехать до пустующей, явно для него приготовленной кровати. Она была застелена, покрывала и подушка были почти чистыми, на быльце висело полотенце. В остальной же комнате царил хаос. И только эта кровать выбивалась из общего, как позднее обнаружилось, довольно странного интерьера. Созерцание своего нового места жительства несколько отвлекло Эрика от взглядов и шепотков. Он прокашлялся и каким-то не своим голосом начал: — Меня зовут… — Тебя ещё никак не зовут, — резко перебил его белобрысый парень безразличным и явно скучающим голосом. Эрику сразу стало понятно, кто здесь главный. Но ему было всё равно. Он не помнил, сколько просидел так, посредине комнаты на всеобщем обозрении. Помнил только, что думал о покинутом доме. И не мог понять, жалеет ли, скучает ли уже и будет ли скучать по нему потом. Вспоминал горячий пар и холодный кафель, вспоминал мамино лицо и почему-то никак не мог вспомнить ни её улыбок, ни цвета её глаз. Пытался вспомнить, каково ходить, играть в футбол, взбегать по подъездной лестнице, прыгать на кровати. Отчетливо вспоминались только постоянные домашние скандалы, неумело приготовленная отцом еда, постоянно затекающая спина и дрожащие от напряжения руки. Очнулся от морока воспоминаний он уже на кровати, хоть и не помнил, как там оказался. Подушка пахла чистым хлопком и немного пылью. Растворяясь в этих новых запахах, Эрик пытался осознать, что теперь это его дом. *** Лось предупредил их еще утром, о том, что к ним подселят новенького. Колясника. И попросил на этот раз не заклвывать его в первый же день. Все ему клятвенно это пообещали. Но новенький и есть новенький, чтобы его заклевывать всей стаей, до прибытия следующего новенького. И так всегда было. Круговоротом. Но на этот раз получилось не так. Почему-то. Когда его коляску затолкали в Хламовник и все принялись его рассматривать, Спортсмен сразу понял, что этот какой-то не такой. Понял еще до того, как на него посмотрел. Новенькие почти всегда робели, молча терпели чужое любопытство и чужие оскорбления. Ждали, пока их рассмотрят со всех сторон, и облегченно переводили дух, когда интерес понемногу угасал. Этот же замолчал после первой же фразы и больше не пытался мешать им рассматривать, обнюхивать и пытаться задеть его за живое. От него не пахло как ото всех тех, кто только попал в Дом с наружности. Не пахло ни солнцем, ни улыбками, ни уютной квартирой, ни вкусными завтраками, ни материнской заботой. Да, наружностью пахло, но как-то совсем иначе. Был стыд, ненависть к себе, жалость и еще много раз стыд. — О, новая мамочкина неженка! — начал Зануда. — Ну как, уже хочешь обратно в теплый уютный домик? — подхватил Плакса. — Не трогайте пока, — сказал Спортсмен и снова уткнулся в книгу. Стая молча переглянулась. Новичок так и сидел в своей коляске посреди комнаты, смотрел куда-то в пустоту, потом закрывал глаза и ухмылялся чему-то своему, личному, такому, о чем не рассказывают в день приезда или не рассказывают вообще. Через пятнадцать минут Спортсмен сам откатил его к новой кровати и помог пересесть на нее. Больше ничего он сделать не мог. Это и так портило его образ и расшатывало и так пошатнувшийся авторитет. Как после вспоминал Черный, это был первый, а может, даже единственный раз, когда он сам захотел кому-то помочь. Проявить участие. Позаботиться о ком-то. *** На следующее утро новичок с непривычки упал с кровати после звонка на подъем. И так и пролежал бы на полу весь день, оторопело тараща глаза, если бы Спортсмен с нескрываемым раздражением не поднял бы его и не засунул в коляску. Это был первый колясник за историю Хламовника. Растерялись все. Кто-то больше, кто-то меньше. Ведь колясникам нужно было помогать. И никто не испытывал желания это делать. Как выяснилось чуть позже, такое наказание свалилось им на голову только потому, что в колясочной палате младших не было мест. Но больше хотелось думать, что это нелепая и искусно подстроенная месть Чумных. Новичок с безучастным видом ездил за стаей на уроки и обеды. Еще два дня падал по утрам с кровати, а потом начал потихоньку оживать. Спортсмен не понимал, почему со своими вопросами тот лез именно к нему. И не отлипал, пока не получал вразумительный ответ. Ему казалось, что таким образом тот выражал свое уважение к вожаку. Но быстро в этом разубедился. Когда на его вопросы начинали отвечать другие, он демонстративно пропускал все мимо ушей и ждал, пока ответит именно Спортсмен. И это было кошмаром. Мало того, что вопросы лились нескончаемым потоком, Спортсмен до ужаса боялся, что скоро появится новая обзывалка: «хвост Спортсмена». — Почему старшие дерутся? — спросил новичок после первой при нем стычки старших, когда их закрыли в пустом классе. — Чтобы выявить, кто самый сильный в Доме. — А зачем? Тут Спортсмен окончательно растерялся. И просто рассказал новичку историю старших с того времени, с какого ее помнил он сам. Но кроме вопросов, кроме самого факта присутствия колясника в стае, кроме того, что забота о новичке каким-то странным образом свалилась именно на него, была еще одна проблема: к нему не приставала ни одна кличка. *** Со временем оказалось, что новичок-колясник обалденно рисует. Он рисовал всё свободное от занятий, еды и вопросов времени. Рисовал окно и сидящего на подоконнике, рисовал Зануду и Плаксу, когда те играли в карты, перерисовывал обложки книжек Спортсмена и делал наброски самого Спортсмена, когда тот читал, смотрел в окно или спал. Самые удачные на его взгляд рисунки он вешал на стену возле своей кровати, как другие вешали этикетки и засушенных бабочек. Неудавшиеся же рисунки сразу попадали в руки Пылесосу и дополняли его коллекцию сокровищ. Когда новичок нарисовал на перемене набросок Волка и Кузнечика, Спортсмен со злости отобрал у него у него альбом. Правда, позже вернул, предварительно вырвав злосчастный набросок. Чумные же, наоборот, проявляли к новичку подозрительный интерес. Из всех обитателей Хламовника они здоровались и говорили только с ним. Если бы не нехватка мест в Чумной, то, Спортсмен был уверен, они давно переманили бы его к себе. Зато, думал он не без гордости, выдержать новичка дольше десяти минут в разговоре мог только он. И не только мог, но уже и начал получать удовольствие от общения с ним. От того, как тот ловит каждое его слово, переспрашивает, да и вообще всем своим видом признает его превосходство. Если остальных хламовных он спокойно мог послать матом или на обеде перевернуть на кого-нибудь тарелку с горячим супом, то Спортсмен стал для него чем-то вроде гуру. *** Примерно через месяц воспитатель, который был закреплен за младшими колясниками, пришел в Хламовник и сказал, что у него не хватает времени бегать туда-сюда и теперь комната должна сама помогать новичку. И сначала это не показалось такой уж и проблемой, ведь Чумные же как-то справлялись с Вонючкой. И их новичок выглядел так, будто пальцы пооткусывает, если к нему кто-нибудь сунется с помощью. Сомнения развеялись тем же вечером, когда новичок, прихватив полотенце, засобирался в душ. — Эй, — осторожно начал Спортсмен. За что в ответ получил только раздраженный взгляд и хлопок двери. Тишину в комнате можно было резать ножом. Из-за двери слышался только скрип колес по мокрому кафелю и неясные шорохи. Когда стая, стараясь этого не демонстрировать, коллективно перевела дух, из ванной раздался звук падения. Первым к двери рванул Спортсмен, вскользь замечая, что на помощь сорвался не он один. Прижился, значит. Захлопнув за собой дверь ванной, чтоб не лезли, он медленно обернулся в сторону душевой. Полуголый новичок лежал на полу, опустив голову, после очередной безуспешной попытки перелезть через бортик. Волосы облепили лицо и мешали увидеть выражение, застывшее на нем. Но уже через несколько мгновений новичок от злости и отчаяния начал лупить кулаком по кафелю. Спортсмен подошел к нему, но услышал тихое и надрывное: — Убирайся! Он прятал лицо и снова и снова пытался перелезть через бортик душевой. Оценив ситуацию, несмотря на злобное шипение и подозрительно подрагивающие плечи, Спортсмен обхватил его поперек туловища, усадил в душевой спиной к себе и включил воду. Чувствуя ладонями, как новичок все еще сопротивляется, рвется из его рук, он только надавил на плечи сильнее. И был почему-то рад, что так и не увидел выражения его лица. Когда пар наполнил ванную, а новичок совсем обмяк в его руках, Спортсмен, одной рукой придерживая его, потянулся за шампунем. Мокрые волосы на ощупь были мягкие и гладкие, а кожу совсем не хотелось царапать жесткой мочалкой. Когда новичок пришел в себя, то отобрал мочалку и дальше уже мылся сам. Переодетый в пижаму и завернутый в полотенце новичок сразу зарылся в одеяло, как только оказался на кровати. Потом на минуту вылез из своего убежища, ткнул пальцем в стопку эротических журналов Спортсмена и окрепшим почти приказным тоном сказал: — Выкинь, — и зарылся обратно. По комнате прокатился смешок, и оборвался, когда Спортсмен утрамбовал свои журналы в мусорку. После этого, проснувшись на рассвете, новичок увидел, как Спортсмен спит. Раскидав постель и замерев в какой-то безумной позе: головой закопался под подушку, левую руку зажал бедрами, правой застрял где-то между стеной и кроватью. Одеяло лежало на полу, простынь свисала с ноги. Ночью он, видимо, крутился на кровати, может быть, говорил во сне. И Эрик тогда отчаянно ему позавидовал. Ему хотелось иметь возможность спать так же. Раскинувшись всем телом на кровати в какой угодно позе. Зависть постепенно затухала, сменяясь теплом, сонливостью и легкой полуулыбкой на губах. *** Вопрос с кличкой новичка становился ребром. Потому что, во-первых, через два месяца его и новичком-то сложно было назвать, а во-вторых, как-то же нужно было к нему обращаться. На «новичок» он перестал отзываться уже недели как три назад, на «эй, ты» и его производные реагировал двумя способами: либо запускал в позвавшего тем, что находилось под рукой (будь то подушка, чашка или альбом), либо, вспоминая свои первые недели в Доме, обкладывал позвавшего отборным матом. Руками разводил даже Спортсмен. А от перешёптывания Чумных уже начинало подташнивать. Поэтому однажды после обеда состоялся коллективный мозговой штурм. — Может, Еж? — предложил Плакса, за что получил тетрадью в лицо. — Да где это такое было, чтоб кличку выбирали? — возмутился Пышка. И вдогонку к первой полетела вторая тетрадь. — Кот? — предположил Спортсмен. Этот вариант удостоился неодобрительного протяжного «мяяяу» тоскливым голосом с противными интонациями. — Псих? — внёс свою лепту Пузырь. И получил подушкой уже от Спортсмена. Обсуждение зашло в тупик. Пока Спортсмен не поинтересовался уныло: — Так как ты пытался сказать тебя зовут? Стая посмотрела на него как на буйнопомешанного. В Доме не было имен. Ни у кого. Ни у старших, ни даже у воспитателей. — Эрик, — отозвался новичок. — Тогда пусть будет Евреем, — предложил Плакса. — Вообще-то имя германского происхождения. Немцем, — продемонстрировал в очередной раз свои знания Кролик. — А еще был древнегреческий герой с таким именем, — вспомнил Спортсмен. — Просто Эрик. Как припечатал. — Вообще-то можно обыграть, как Эрик Карр из «Кисс»… И уже за ужином заметно повеселевшая стая вовсю наслаждалась этим упрощением в общении и взаимопонимании, а привычку уклоняться от различного рода предметов все быстро забыли. Спортсмен был горд. А Эрик был просто доволен. *** В начале весны во время очередного свидания с отцом Эрик узнал, что тот подал на развод. Мать все реже стала появляться дома, ни разу не пришла сюда, к сыну, требовала все больше денег и закатывала все больше истерик. Отец осунулся и как-то резко постарел. Он говорил, что мать не дает развод, грозится лишить его родительских прав и получать хотя бы алименты за сына. Все это было так мерзко, что Эрику хотелось зажать ладонями уши или, как раньше, погрузиться под воду. — Пап, все будет хорошо. У тебя всегда есть я. Отец впервые за разговор улыбнулся и, опомнившись, отдал объемный пакет со сладостями, который приносил каждый раз. И наконец-то расслабился. Зато Эрик после разговора был как в воду опущенный. Стал молчаливее, реже рисовал и все чаще плакал по ночам. Он обвинял себя и свои ноги, само свое существование в происходящем сейчас с его семьей. Если бы не он, то все могло бы сложиться иначе. В одну из ночей, когда он давился слезами, стараясь не произвести ни звука, чтобы никто не услышал, не узнал, к нему на кровать сел Спортсмен. А потом и вовсе залез к нему под одеяло, прошептал: «не сдерживайся» и остался с ним, пока Эрик не заснул опустошённый и благодарный одновременно, уткнувшись лицом в чужую грудь. И если до этого Эрик цеплялся за Спортсмена, то тот в свою очередь начал понимать, что такое было у Кузнечика, Слепого и Волка, чего не было у него: что такое дружба. Теперь они все чаще стали прогуливать вместе уроки, прятаться от воспитателей в библиотеке и сбегать вечерами на улицу послушать ветер или же помокнуть под дождем. Весна набирала обороты. И на улице становилось все больше зелени и тепла, которым Дом еще не успел пропитаться. В один из таких бесконечных дней, когда они, вопреки здравому смыслу и урчанию желудков, вместо обеда сидели на траве, подставив лица солнцу и ветру, Эрик настойчиво и молчаливо дергал его за рукав, пока Спортсмен почти раздраженно не развернулся к нему. А потом Эрик, зажмурив глаза, неумело и совершенно не подражая влажным и долгим поцелуям старших, ткнулся обветренными губами в его губы. Спортсмен, тоже зажмурившись, думал, сколько бы времени у него у самого ушло бы на такой поступок. Следующие четыре месяца они рвали воздух легкими и были уверены, что за ближайшим поворотом их ждет что-то невероятное, невозможное – огни, салюты и праздничные песни. И пусть на самом деле их не ждало ничего, кроме круглогодичных сквозняков Дома, это нисколько не беспокоило. Казалось, что все завязано на них и единственное, что от них требуется – это меньше спать. А все остальное обязательно исполнится. И исполнится так, как они этого хотят. Мимо них, почти не задев, пронесся кровавый выпуск старших, постоянные визиты полиции, бессмысленные допросы, смена директора и уход большей части воспитателей, кома Кузнечика, остекленевший Слепой, притихший Волк. И прочая масса вещей, которые как бы и были, но так и не сумели коснуться их. То лето, проведенное в Доме, наполненное теплом, сквозняками, дневной духотой и вечерней прохладой, было, наверное, самым ярким и воздушно-насыщенным. Самым счастливым. Хламовник опустел. После «ужаса, пережитого ими» родители забрали всех на лето по домам. Остались только Спортсмен и Эрик, родители которого все еще долго и мучители разводились. Когда они сдвинули две кровати вместе, жизнь, казалось, совсем не изменилась. Даже сны не изменились. Хотелось говорить тихо, чтобы никто не услышал, а услышав — не понял. И не испортил. Эрик поначалу держался на расстоянии, хоть решение и было обоюдным, старался привлекать к себе как можно меньше внимания, будто боясь спугнуть, старался меньше говорить, а иногда вообще молчал. И тогда уже Спортсмен начинал нервничать. Он любил спать с Эриком, любил смотреть на него по утрам, пока тот еще не проснулся и не мог задавать вопросы. После самых жарких и самых неловких ночей тело его выглядело так, будто он продирался через шиповник. Укусы, синяки и царапины по всему телу. Позже в спортзале он любил рассматривать себя в зеркало. И понимать, что это — как доказательство. Что было, действительно было. Доказательство чего-то такого, чему никак не подбиралось определение. Эрик почти никогда не отпускал его ночью. И заснуть с ним было невозможно. Пусть в темноте сложно было рассмотреть его лицо, но Спортсмен всегда знал, чувствовал, когда именно он улыбается, когда переживает, когда кончает. И когда готов все начать сначала. Все можно было узнать по его дыханию, по дрожи, которая проходила телом и неизменно передавалась ему. И пусть он никогда не проявлял инициативу первым. Сначала уворачивался от настойчивых поцелуев, пытался оттолкнуть руки, не знал, куда деть свои. Потом он цеплялся за его волосы, оттягивал голову назад, пытался увернуться. Это еще больше заводило. Но когда после всей этой неуверенной прелюдии Эрик сам жадно целовал его, сам тянулся снимать с него футболку, прижимался к нему голым телом и хрипло, отрывисто дышал, Спортсмена уже всего трясло от возбуждения и болезненной нежности. Он старался держать себя в руках и делать все не торопясь — избавляться от оставшейся одежды, целовать и вылизывать шею и ключицы, постепенно опускаться ниже, чувствуя, как Эрик замирает в ожидании. И дальше, когда Эрик начинал тихо скулить, просить о большем, впиваться в его плечи ногтями, кусать его в губы, приподниматься в пояснице и тереться о него в предвкушении. Голову сносило обоим. Быстрые движения, жар, желание разрядки. И непередаваемые ощущения, когда чужой член упирается в живот и толчками вымазывает его спермой. Хриплое, сорванное дыхание, новые засосы на груди. Потом недолгий перерыв и все сначала и так до рассвета. Это было лучшим, что происходило со Спортсменом за всю его жизнь. Светящиеся глаза Эрика говорили о том же. *** Лето пролетело слишком быстро. Скрип раздвигаемых кроватей был подобен похоронному маршу. И пусть эту спальню им вероятнее всего придется оставить, но такие явные намеки оставлять в любом случае не следовало. Последнюю ночь они провели каждый на своей кровати и уже тосковали друг по другу. Не хватало всего: прикосновений, шепота, невидимых улыбок и взглядов. Был страх, что больше всего этого не будет. Что эта ночь действительно последняя. Домовцы начали съезжаться с самого утра. Громкие голоса, сумки, запахи, смех. Предвкушение новой взрослой жизни. Многие загорели, многие поправились на домашней еде, некоторые изменились до неузнаваемости. Кузнечик очнулся немногим раньше. Вот только язык больше не поворачивался называть его так. Лысый, высокий и ощутимо повзрослевший парень ничем не походил на того, кого они все знали. Это пугало. Пугало даже Волка, как бы тот и не старался это скрыть. Только Слепому было все равно. Их всех согнали в актовый зал. И, вопреки обычному гвалту, на этот раз нового директора внимательно слушали практически все. Было распределение по комнатам. Спортсмен и Эрик попали в одну комнату со Слепым, Волком, Табаки и обновленной версией Кузнечика. Там же был Горбач, бывший некогда, еще до появления Эрика в Доме, в стае Спортсмена. Эрику было все равно. Спортсмен же выглядел так, будто сейчас его стошнит, либо он начнет убивать всех без разбору. Менять комнату им отказались, и так они оказались в четвертой. Единственным плюсом было то, что они смогли заполучить соседние кровати. Через несколько недель после начала учебного года отец забрал Эрика на время отпуска. Директор отпустил его легко, ему, по сути, не было до этого дела. Успеваемость хорошая, поведение тоже. Значит, можно забирать. Сложно далось объяснение со Спортсменом. Он был на взводе, он не хотел его никуда отпускать, не хотел понимать причин, не хотел верить, что это ненадолго. Эрик успокаивал его, объяснял, что-то обещал. Но все равно в день отъезда Спортсмен даже не вышел его проводить. Отец отвез его в другую страну, где было жарко и плескалось море, где каждый звук был новым, где в него не тыкали пальцами и не отводили взгляд. Отец тоже, кажется, оживал. Все больше улыбался, все больше гулял и рассказывал ему историю этой страны. Новые блюда, новые впечатления, совершенно иное восприятие себя и жизни. Эрику было так хорошо, как ни разу в прошлом. Только отчетливо не хватало Спортсмена. И с каждым днем все больше. После недолгого отпуска с отцом в Дом возвращаться не хотелось. Но в Доме был Спортсмен и в Доме на него не смотрел с жалостью каждый встречный и не отводили взгляд, только заметив коляску, как это делали люди в их безликом городе. Там он был среди своих, среди таких же, как он. И он решил вернуться, несмотря на все искренние уговоры отца. А по возвращению оказалось, что его перевели в первую. К Фазанам. За образцовое поведение и хорошую успеваемость. Спортсмен за время его отсутствия успел сменить кличку и стать Черным. И измениться сам под стать ей. Перестал обращать на Эрика внимание и при его виде теперь только крепко сжимал зубы и кулаки. Первая больше походила на кладбище во время похорон. Смеяться нельзя, рыдать нельзя, и, конечно же, курить тоже нельзя. Зато разрешалось смотреть телевизор. И слиться с серо-фазаньей массой до состояния потери собственной личности. И он слился. Научился правильно развешивать полотенца, правильно складывать одежду и носки, обзавелся новой одеждой и обувью – такой же, как у всех. Привык рано ложиться спать, смотреть со всеми телевизор по вечерам, принимать душ не более двадцати минут и жить по строго условленному распорядку. Единственное, что он себе позволял — выкуривать по сигарете раз в несколько дней, чем нервировал группу до молчаливого презрения и явного неодобрения. Он перестал следить за тем, что происходит в Доме. И совсем перестал сталкиваться с Черным. Только во время обедов, ужинов и завтраков. Но и это время упорно отводил глаза от стола четвертой. Только через какое-то время узнал, что в четвертой появился Лорд, а позже Македонский. Его кличка тоже успела смениться после того, как Сфинкс застукал его в учительском туалете с сигаретой. Теперь он был Курильщиком, но его это мало волновало. Так, совершенно незаметно очередностью одинаковых дней наступило новое лето. Радоваться которому не было ни сил, ни желания. Лето проходило так же монотонно и безлико, как и предшествующий ему год. Разве что приходилось выдавливать из себя улыбки, чтобы не расстраивать отца. От тоски по Черному хотелось выть. Новый учебный год начался так же незаметно. И Курильщик снова начал сливаться с безликими Фазанами. И он уже почти смирился с этим, если бы не тот случай, когда он выезжал из учительского туалета и лицом к лицу столкнулся с Черным. Сложно было сказать, кто из них выглядел хуже: обезличенный Курильщик или злой, но какой-то потускневший Черный. Те минуты, что они друг друга изучали, были как оазис посреди пустыни, но только без воды. Черный изменился. Стал выше, крепче, губы, сжатые в тонкую полоску, казались чужими. Одеваться он тоже стал по-другому. Он так мало был похож на того Спортсмена, с которым они провели самое счастливое лето, что даже в заторможенном восприятии Курильщика это было настолько неправильным, что хотелось сделать хоть что-то. Заорать. Спросить, что с ним случилось, как это могло так его изменить. Курильщик не выдержал и схватил Черного за руку. Рука тоже была как чужая. Сильнее, грубее. Он еще не успел придумать, что сказать дальше, как Черный уже прорычал: — Лучше не прикасайся! Курильщик еще какое-то время всматривался в его глаза и наконец-то нашел во взгляде то, что так отчаянно пытался найти. Кроме злости, на самом дне глаз плескалась такая же тоска, как и в его собственных. Черный вырвал руку и быстро зашагал по коридору. — А сам-то я чем лучше? — тихо спросил Курильщик сам себя. Пустой взгляд, проклятый пробор вместо лохматых волос, одежда как из старых фильмов про детские дома, все желания засунуты так далеко, что почти начали забываться. Как они это допустили? Курильщик вернулся в учительский туалет и долго курил, зарываясь пальцами в волосы, пытаясь избавиться от этого чертового пробора. А когда вернулся в спальню, где как раз смотрели очередную передачу о здоровье, окончательно понял, что все еще можно изменить. Если только приложить усилия. *** В следующий свой визит отец снова уговаривал его вернуться домой. После показательного равнодушия Черного и первых за долгое время душащих слез, он просто не мог, не хотел соглашаться. Не хотел вот такой вот концовки. Отец выглядел ни хорошо, ни плохо. Его по-прежнему было жаль, как когда-то давно в пропаренной ванной комнате. Но Курильщик уже все для себя решил. Он жил и думал, что все в порядке, что навсегда. А потом пришлось переставать замечать, забыть про то, что все можно легко и быстро изменить. А потом все изменилось само, и он не мог понять, где ошибка? Начал обвинять всех вокруг себя. Хотя никто, кроме них самих, ни в чем не виноват. Начал делать глупости. Пытался все исправить или все забыть. Только как можно исправить то, чего уже нет или забыть то, что было? Никак. От себя убежать сложно. И Курильщик решил перестать бежать. — Нет, пап, знаешь, мне тут лучше. Не нужно меня забирать. Только вот… Не мог бы ты купить мне новые красные кроссовки?