Верный слуга

– Господин де Люсон, мне скучно, – капризно протянула Мария Медичи, поправляя рукава полупрозрачной накидки, отделанной кружевами, показывая все еще красивые белые руки и даже круглые локти с ямочками. Одновременно она из-под ресниц проследила, как отреагировал на этот кокетливый жест молодой священник, который недавно стал ее секретарем. На лице последнего не отразилось ничего, кроме почтительной обеспокоенности. Мария усмехнулась про себя: "Господин епископ желает показать, что он крепкий орешек? Ну-ну..." – Я был бы рад услужить вашему величеству, однако не знаю, что могло бы вас развлечь, – ответил тот своим красивым глубоким голосом, который вызывал невольный трепет в сердце стареющей королевы. – Скажем, игра в карты, или лотерея, или чтение? – Ах нет! – воскликнула та. – Все это так надоело! Мне хочется чего-то другого, нового, что заставило бы вскипеть кровь... Чего-то, что я еще никогда не пробовала... – Мария приняла мечтательную позу, аккуратно подперев подбородок ладонью, чтобы не стереть белила, и уставилась через пламя свечей на большое настенное зеркало, в котором отражалась и она сама, и хмурая Леонора, сидящая позади нее, и облокотившийся на стену красавец-прелат в фиолетовой сутане епископа. Мария целых две недели готовилась к этому разговору, и наконец-то удобное время для него представилось. – Скажите, епископ, вы хорошо знаете Париж? – вкрадчиво поинтересовалась она. – Смею надеяться, что неплохо, ваше величество, – ответил Люсон, – я тут родился и учился, хотя детство провел в родовом замке, а часть юности – в Риме. Но Париж всегда владел моим сердцем. А сейчас – тем более... – он осекся, как бы не осмеливаясь развить мысль. Взгляды королевы и священника встретились в зеркале, и Мария с удовольствием отметила, что в изменчивых, словно осенняя вода, глазах ее визави в ответ на ее лукавый взор загорелся темный огонь, а на щеках вспыхнул лихорадочный румянец. Насладившись своим торжеством, королева, любуясь отражением взволнованного лица епископа, продолжила свою мысль: – Мой дорогой супруг Генрих любил гулять со мной во время ярмарок и ездить со мной по городу, а теперь я так редко выхожу куда-нибудь вот так запросто, как с ним. Поведите меня гулять, господин Люсон. – Ваше величество... – нерешительно произнес тот. – Но как это будет воспринято... – Поведите меня гулять сейчас. – Ночью? – Разумеется. Вы абсолютно правы – днем наша прогулка навряд ли будет выглядеть прилично. – Но ведь ночью опасно, ваше величество... Мария посмотрела на епископа через плечо: – Для чего тогда мне вы? Я уверена, что вы сумеете защитить вашу королеву, – на слове "вашу" она сделала ударение, и молодой священник даже не смог ответить – видимо, у него перехватило дыхание. Он только поклонился. – Леонора, одеваться! – скомандовала королева, и Галигаи, не одобрявшая ее затею, с кислым видом поднялась с места, чтобы подать своей молочной сестре и повелительнице приготовленное для этого случая простое черное платье и коричневый плащ с капюшоном. – А вы, господин епископ, снимайте сутану. Ведь не будете же вы в таком виде гулять со мной по городу? – королева сняла накидку и повернулась так, чтобы Леоноре было удобней ее одевать. – К счастью для вас, у меня в шкафу по случаю осталась кое-какая мужская одежда... – она предпочла не вдаваться в ненужные подробности относительно причин наличия в ее комнатах камзола именно того размера, который носил Люсон. Позволяя Галигаи колдовать над собой – впрочем, сшитое для этого случая платье горожанки не требовало особых ухищрений, – Мария с любопытством наблюдала за молодым мужчиной. Священникам предписывалось читать особую краткую молитву при расстегивании пуговиц на сутане, однако Арман сделал то, чего она никак не ожидала. Он с решительным видом стащил сутану через голову, не расстегивая пуговиц вообще, и бросил ее в кресло. Теперь епископ стоял только в рубашке и коротких штанах, совершенно очаровательный – взъерошенный, со сбившимся дыханием и сверкающими глазами. Мария едва сдержалась, чтобы не впиться поцелуем в его приоткрытый рот прямо сейчас, но одернула себя – всему свое время... – Возьмите шпагу, – приказала она епископу, когда с переодеванием было покончено. Арман безмолвно повиновался, принял шпагу из рук наперсницы и прикрепил ее на поясе, скрыв плащом. Мария, надев маску, подала ему руку и ощутила мимолетное нежное пожатие, которое словно обожгло ее кожу. Им удалось благополучно выскользнуть из дворца, и они быстро зашагали прочь, обсудив заранее, что забавнее всего будет прогуляться до Нового моста, где в это время все еще продолжала бурлить жизнь. Епископ вел королеву по каким-то темным переулкам, где она ни разу не бывала. Мария пугливо оглядывалась, заслышав то чей-то крик, то нестройную песню, доносящуюся из кабака, то перестук копыт. Она была не робкого десятка, но именно в эту минуту ей почему-то начало казаться, что все бретеры Парижа устремились по их следу. Люсон заметил это и деликатно успокоил ее: – Ваше величество, не удивляйтесь нашему маршруту. Я веду вас по таким улицам, где риск нарваться на неприятности наиболее низок. Мария благодарно улыбнулась ему и продолжила путь уже ободренной. Вскоре перед ними мелькнула озаренная факелами улица, откуда доносился разноголосый шум, и через несколько минут они вышли прямиком к таверне "Клык кабана", откуда открывался вид на мост. Новый мост был в Париже того времени самым популярным местом для прогулок. Единственный мост, не застроенный домами, он был практически в любое время дня и ночи заполнен уличными зубодерами и цирюльниками, мозольными операторами и аптекарями-шарлатанами, певцами, актерами, продавцами цветов и еды, а также ворами-карманниками и кошелечниками, которые не одного парижанина или приезжего лишили последнего су. Разнообразие публики, прогуливающейся и занятой делом на Новом мосту, отразилось в поговорке «Будьте уверены, что в любое время дня и ночи вы тут встретите монаха, белую лошадь и проститутку», то есть кого и что угодно. В балаганах оплывали салом свечи, факелы трещали и чадили, озаряя эту гигантскую ярмарку, отовсюду несло потом, вином и кожей. Королева, трепеща и сияя, перехватила своего спутника поудобнее под руку, и они влились в пеструю толпу. Епископ умело оберегал королеву от неуклюжих прохожих, которые могли ее толкнуть, и от воров, которые сразу же начали присматриваться к замаскированной даме. Мария же забыла о своих недавних страхах и беспечно предалась царящему вокруг веселью. Она подтащила спутника к балагану, где они провели битый час, наблюдая за похождениями тупого и бравого Капитана и печального мужа-рогоносца, причем епископ тактично не заметил, что Мария в азарте время от времени вскрикивала: "Совсем как Генрих!". Затем они поглазели на то, как работает уличный зубодер (королева сказала, что никогда не видела такой ловкости и наглости), полюбовались, как сноровисто дюжий кузнец подковал кобылу. Затем Арман указал королеве на разряженную дебелую деваху и сказал, что это шлюха Наннетта – "королева Нового моста". Теперь настало время быть деликатной для королевы – она решила позже поинтересоваться, откуда у священника могут быть такие сведения. Однако она решила отомстить "развратнику" и потребовала, чтобы он купил ей фиг в меду, поскольку она забыла кошелек во дворце. Епископ преподнес ей лакомство на капустном листе, что очень рассмешило Марию, и она позволила себе пошалить. – Господин епископ, я забыла снять с пальцев кольца, – заявила она, – боюсь, что если их увидят, то отрежут прямо с рукой... Покормите меня. – Я? – Люсон растерялся не на шутку. – Вот именно, вы. Я голодна, – надула губы повелительница. – Ну же! Арман беспомощно оглянулся, затем осторожно взял липкое лакомство и поднес его ко рту Марии. Та аккуратно вобрала финик, почти коснувшись губами пальцев спутника, и почувствовала, как он вздрогнул. Внезапно совсем рядом с ними раздался жуткий вопль, перешедший в предсмертный хрип – в человеческом месиве образовалась брешь. – Убили, убили! – заголосили сразу несколько гуляющих; кто-то кинулся бежать, но его поймали и с торжествующими воплями швырнули в круг, прямо на еще дергающееся тело, залитое кровью. – Сейчас здесь будет стража, – проговорил епископ на ухо королеве, – нужно уходить! – и не успела та опомниться, как он обхватил ее за талию и повлек за собой. – Пропустите, господа, моей супруге дурно! – необыкновенно властным тоном говорил Люсон, и все невольно расступались перед ним. Арман устремился в тот переулок, из которого более двух часов назад они вышли на мост, и через несколько минут, задыхающиеся, с колотящимися сердцами, они прижались к глухой стене трехэтажного дома, наблюдая, как на мост въезжают вооруженные стражники. – Слава Богу, успели, – скорее угадала по движению губ спутника, чем услышала, королева-мать. – Благодарю вас, епископ, – отдышавшись, проговорила она и нервно фыркнула: – Как не вовремя! Я даже не распробовала фиги! Люсон тихонько засмеялся и показал ей ладонь со смятым капустным листом: – Я их не выбросил. Так что, если пожелаете... И тут Мария поняла, что настал час, что называется, брать быка за... а за что-нибудь, до чего будет удобней дотянуться. – Вы спасли вашу королеву от разоблачения, – постаравшись, чтобы тон ее можно было назвать чарующим, произнесла она. – И взамен я дарую вам привилегию... поистине королевскую. Разверните листок. Арман повиновался. Фиги слиплись в комок, и ему не без труда удалось отковырять одну из них от общей массы. – Возьмите ее в губы. Внимательно глядя на свою спутницу, епископ исполнил ее приказание. – А теперь, – наслаждаясь предвкушением, медленно проговорила Мария, – накормите меня. От наклонившегося к ней Армана тонко пахло яблочной помадой – это было приятно, не то что от Генриха, который невыносимо вонял козлом и ненавидел мыться. Королева закрыла глаза, ощущая, как горячий язык мягко втолкнул в ее рот лакомство. Сразу за этим неровное дыхание отдалилось от ее лица, и Мария, все еще не открывая глаз и стараясь, чтобы это не выглядело слишком поспешным, разжевала и проглотила фрукт, и потянулась за поцелуем. Арман ловко перехватил инициативу – прижал ее к стене, целуя и кусая попеременно, и королева охнула от ощущения острых зубов на шее. Она обвила руками шею любовника и принялась тереться об него, извиваясь всем телом, и с неподдельным торжеством услышала, как он застонал, терзаемый похотью. Даже через одежду она почувствовала, как набухающий член уткнулся в ее живот. "Вот так, мой святоша, – думала она, – больше у вас не получится разыгрывать невинность...". Королева впервые увидела двадцатитрехлетнего епископа Люсонского, еще когда был жив ее муж, и уже тогда красавец приглянулся ей. Но он был слишком близок к ее мужу, следовательно, уделять ему больше внимания, чем это позволялось приличиями, было опасно. Зато теперь она уж отыграется... Что бы сказал Генрих, если бы мог видеть эту сцену в переулке? А вдруг он сейчас и вправду наблюдает за происходящим со своей адской сковородки? Эта мысль заставила королеву задрожать от безумного сладострастия. Тем временем руки мужчины уже задирали ее юбку. Мария, не сдерживаясь, раздвинула ноги пошире; пальцы епископа нашли ее мокрое влагалище и неожиданно грубо сжали набухшие складки плоти. Одновременно с этим язык мужчины проник в рот королевы и прижался к ее языку, а затем прошелся по зубам, слизывая с них остатки меда. Королева почувствовала, что волна возбуждения словно бы омывает ее позвоночник, стекая вниз, к промежности, в которой вовсю уже орудовали тонкие длинные пальцы – растягивая, теребя, погружаясь в горячую плоть. Не в силах больше терпеть, она укусила епископа за губу, и тот оторвался от нее, уставившись совершенно ошалевшими глазами: – Что... – Займитесь делом, господин епископ, – хрипло проговорила Мария, облизываясь. – Сюда в любой момент могут прийти какие-нибудь гуляки... А я и так слишком долго ждала, пока вы вспомните, что вы мужчина. Арман замер на миг, а затем рывком развернул ее к стене и по-хозяйски надавил на спину, заставляя прогнуться. Мария оперлась ладонями на стену, царапая ее, и нетерпеливо застонала, прижимаясь своим пышным задом к его бедрам, однако любовник отодвинул ее, чтобы развязать штаны и снова задрать ей юбки. Когда же он одним рывком вошел в нее, королева вскрикнула, уже не заботясь о том, что ее могут услышать, и подстроилась под заданный любовником темп. Такого она не ощущала ни с кузеном Орсини, ни с супругом, который слыл великим женолюбом, ни с маршалом д`Анкром – казалось, вся кровь прилила сейчас к стенкам влагалища, туго обхватившим горячий твердый член. В голове королевы мелькнула мысль – как хорошо, что после родов она осталась столь же упругой внутри; она тут же решила воспользоваться этим преимуществом и сжала внутренние мышцы. Мужчина за ее спиной застонал и задвигался быстрее, вколачиваясь с неожиданной силой. Голова королевы больно ударялась о стену, перчатки порвались, сломались два ногтя; она закусила губу до крови, сдерживая крики, но все равно изо всех сил старалась выдержать бешеный ритм; еще чуть-чуть, еще пара движений... и в ней словно развязался туго затянутый узел, она захрипела, уже не в силах стонать, и Арман излился в нее. Что было дальше, Мария толком не помнила – все вокруг было как в тумане. Вспоминалось, как она, с подсыхающими между ног соками и каким-то по-особенному легким телом, брела, повиснув на руке Армана, туда, куда ему было угодно ее вести; как он уговаривал ее смеяться тише; как, уже во дворце, позволила злой и сонной Леоноре протереть себя губкой. Потом она ощутила, что лежит, вымытая и переодетая, в своей кровати, а блаженная истома овладела ее телом настолько, что даже лень было перевернуться на другой бок. Проваливаясь в сон, она вспомнила горящий взгляд епископа и снова ощутила тонкий запах зеленых яблок. "Я подниму его на вершину власти, – пообещала себе королева, смежая отяжелевшие веки. – Он будет мне верным слугой".