Одержимость

Он умирал. Он умирал и знал это. Умирал среди шепотков челяди, молчаливого ожидания приближенных и бесконечных слез дочери. Дочери единственной и совершенно бесполезной. Даже сейчас она раздражала его своими тихими всхлипами и зареванным опухшим лицом. Он обвел мутнеющим взглядом спальню. Кто? Кто станет мужем этого ничтожества в юбке? Кто зачнет в ее утробе наследника, в котором будет течь его, его кровь! Кому он сможет передать дело всей своей жизни? Ненависть всей своей жизни? Да, ненависть — единственное, что еще держит его на этом свете. Единственное, что заставляет кровь течь по жилам и согревает остывающие конечности. Он не может уйти вот так — оставив жить ее, эту мерзкую тварь, что убила его. Она сделала с ним это. Она превратила его жизнь в ад, а смерть в бесконечную череду сожалений. Ему надо было убить ее еще тогда. Он тяжело откинулся на подушки и опустил опухшие веки. Как все было бы просто. Сколько лет прошло с той злополучной охоты?.. Он мчался за собаками, прижимаясь к лошадиному крупу, оставив свиту и доезжачих далеко позади себя. Они загоняли волка. Матерого старого волчищу, на которого жаловались все окрестные деревни. Волк с копьем в боку еще хрипел у его ног, перебирая лапами по мерзлой земле, когда собаки, скуля, бросились врассыпную, а он услышал за спиной шум крыльев. — Ты нарушил границу, человек. С небес спускалась мерзкая тварь с горящими глазами, острыми скулами, витыми рогами и когтистыми крыльями. Ее точеный силуэт четко вырисовывался на фоне заходящего солнца. Она встала перед ним — высокая и дерзкая, с холодом во взгляде, скрестив руки на груди. — Не тебе указывать мне, что делать, выродок. Знай свое место. Пошла прочь на свои болота! Вот тогда. Именно тогда и надо было всадить в нее меч. По самую рукоятку. Вспороть брюхо, чтобы кишки вывалились на мертвый белый снег. Чтобы кровь хлынула горлом, заливая ему руки. Чтобы упала рядом с волком, царапая когтями землю, и затихла там, угасая взглядом. Ее глаза. Глаза, полыхнувшие гневом, заворожившие переливами золота радужки, заставили подавиться яростью, что поднялась из глубины души. Он видел лишь их. Дыхание перехватило, а сердце почти остановилось. Что это было? Что сделала она с ним? Какую пакостную волшбу применила к нему? Почему не помнил он, как сошел с коня и, едва переставляя ноги, подошел к ней и захотел... коснуться? Всего лишь коснуться белой кожи, светящейся изнутри. Странное, почти болезненное желание проснулось в нем. Он нуждался в ней, как в воздухе. Казалось, всего одно прикосновение — и он поймет, узнает нечто такое, что до того было скрыто под заскорузлой коркой сердца, которая сейчас с треском ломалась под тяжелыми ударами. Он так и застыл с поднятой рукой, окаменев. — Ч-человек, — почти прошипела она, наклоняясь. — Ты перешел границу. Ты обагрил кровью нашу землю. Какого наказания ты жаждешь? Она обошла вокруг него, рассматривая, словно невиданную статую. — По... пощады... — прохрипел он, с силой выдавливая из себя воздух. — Думаешь, ты умрешь? — она ухмыльнулась. — Это было бы слишком просто. Ты знаешь, что такое страх? — она заглянула в его слезящиеся немигающие глаза. — Знаешь. А боль? Страдание? Так познай. Пусть сердце твое узнает тоску, черную и неизбывную, а душа — смятение. И пусть терзают они тебя денно и нощно, пока не раскаешься ты... С ладони ее слетела зеленая дымка заклинания, и он вдохнул, чувствуя, как по венам заструился огонь, освобождая из плена. Он опустил руку и, задрав голову, смотрел, как исчезает она в небе, распластав крылья. — Подожди... — прошептал он, без сил падая на колени. Нужно было отпустить. Нужно было забрать тоску и спокойно убраться прочь, изнывая и мучаясь. Но он окликнул, и она осталась. Призрачной зеленоватой дымкой сидела позади него на коне, когда он вернулся в замок. Ее тонкие руки обнимали его. Она прижималась к нему, а крылья плащом развевались у нее за спиной. Он сам привел ее в свой дом, впустил в жизнь. Она приходила, когда хотела, забирая покой и унося с собой сон. Она не давалась в руки, растворяясь и просачиваясь сквозь пальцы, заставляя лишь мечтать о том, как выгнется навстречу его губам, как тихо застонет, разгоряченная его ласками, как задрожит гибкое тело от его прикосновений. Он закрывал глаза и видел, как наливается ее грудь. Он ловил ртом набухшие соски, гладил рога, двигая сжатыми ладонями то вверх, то вниз, ощущая каждую неровность, и она тихо смеялась хриплым гортанным смехом. Он вминал ее в крылья и простыни, а она обвивала его ногами, впиваясь в его спину черными когтями, и под высокими сводами королевской спальни их стоны соединялись, чтобы потом испуганно разлететься от крика. И он просыпался — от собственных воплей. Отирая рубахой пот со лба и сперму с живота, он чувствовал, как саднят царапины на спине. И дрожащими руками наливал себе очередной кубок вина, призывая какую-нибудь чертову девку, чтобы провести с ней остаток ночи. Чтобы втрахиваться в нее по самое не могу до изнеможения и, зажмурившись, проваливаться в зияющую огненную бездну, в которую снова и снова его затягивало мерцание золотистых глаз. Он приходил к болотам. Один, ночью, тайно. О, сколько раз он стоял там, меж каменными столбами, вглядываясь в непроницаемую тьму. Он звал ее — отчаянно, молча и зло. Потом он стал приходить днем, скрываясь под старым плащом. Она ни разу не вышла к нему. Он знал! Знал, что эта тварь слышала его! Она не могла не слышать! Его сердце почти разорвалось от воплей и бессилия! Но она так и не пришла — лишь ее зеленоватая полупрозрачная тень мелькнула однажды меж деревьев. Она смеялась. Смеялась над ним и его страданиями. И той же ночью он ее убил. Он убивал ее долго и с удовольствием, с наслаждением кромсая мечом нежное тело, которое только что любил с такой страстью и неистовством. Смывая утром кровь с рук, он понял — ненависть. Он ненавидел ее. Он нашел спасение. О, как он ее ненавидел, и как много радости принесло ему это открытие! Как он кричал от счастья, когда на следующую ночь сжимал ее тонкую длинную шею, кончая, а она извивалась под ним, дергаясь в конвульсиях, и крылья, ее чертовы крылья сдались первыми. Он запирал ее в клетке, поджигая крылья, наблюдая за тем, как мечется и бьется она о прутья, словно мотылек, прилетевший на огонь. Он топил, выдавливал глаза и отрубал руки и ноги. Он распинал ее на дыбе и ломал кости. Каждое утро он встречал удовлетворенный и почти счастливый. Как же ему хотелось, чтобы все это происходило наяву! Он хотел сдернуть с нее кожу, такую белую, тонкую и сияющую, и повесить над кроватью. И рога. До дрожи, до спазмов внизу живота, ему хотелось прикоснуться к ним наяву. И завернуться в ее крылья, ощутить их шелковистость на своей коже. Он чувствовал, как член наливается кровью и сходил с ума от неудовлетворенного желания... Та битва должна была изменить все. И изменила. Мерзкая тварь убила его. Он с трудом открыл глаза — они все еще были здесь. Все еще ждали его решения. Дартморшир, Гленн, Везли, Пибоди — сиятельнейшие рыцари королевства. Они готовы на все, чтобы иметь возможность трахать это убожество, которое зовется его дочерью, заполучив с ней в постель корону. Жалкие ублюдки... — Мне нужен преемник, кому я доверю и трон, и свою дочь... Кто достоин сей чести? Убей крылатую нечисть! Отомсти — и после моей кончины ты станешь королем...