По одному поцелую на каждый год прожитой жизни

Первый, самый первый поцелуй жжется, как непролитые слезы. Дину четыре, он не может вздохнуть, не может испугаться, зареветь и прокричать последнее «мама». Поздно. Дом догорел, они с Сэмми сидят в гостевой комнате какого-то папиного друга. Сэм никак не засыпал, пока Дин не поцеловал его в лоб. Так было раньше, и так не было никогда. Дин не может объяснить, но даже спустя двадцать лет он помнит этот первый поцелуй. Изо дня в день, из года в год Дин укладывает Сэма спать, пока насупленным почти подростком не решает прекратить эти девчачьи нюни. Дину одиннадцать, Сэмми уже пошел в школу, и он самый умный мальчишка, какие только учились в школах Америки. Дин знает, он много повидал. Много повидал и многого испугался. Может, поэтому Дин играет в бесстрашие, храбрится и хорохорится. Сэм сам притягивает брата за рукав и целует в щеку, в нее же и желая спокойной ночи. Дину неспокойно осенью, но он получает свой лечебный поцелуй и может еще на некоторое время притвориться простым сорванцом. Сэм растет. У него уже есть свое мнение про все на свете, но он еще не знает о тварях в темноте. Дин может поспорить, что это незнание не полное, но не хочет говорить Сэму. Когда вопросы становятся прицельнее, разговоры – длиннее, а вранье фильтруется быстрее, чем Дин способен придумать новое, он просто целует Сэма. В нос. Смешно, и Сэмми смешной. Так фыркает, так зыркает. Дину тепло и хочется сидеть так на мотельной кровати с братом если не вечно, то еще хотя бы пять минут. Дин не хочет быть тем, кто скажет Сэму «да» на все его подозрения. Теперь у Сэма подростковый возраст. Вот только у Дина тоже. Они цапаются, но не всерьез. Сэма может нести как угодно – это не изменит в отношении Дина ровным счетом ничего. Нет слов, способных оскорбить, нет злой шутки, над которой Дин не посмеется вместе с ним. Есть вспыльчивость и границы терпения. Сэм получает по заднице, Дин получает по роже, они дуются друг на друга три дня, пока самый младший из Винчестеров не решает если не уйти без шапки в ночь, то хотя бы назло промокнуть под дождем. Дин получает от Джона нагоняй, Сэм – простуду, а Массачусетс – Винчестеров еще на неделю. Сэма лихорадит, и нагоняй отца кажется ерундой, когда Дин, лежа на соседней кровати, не может уснуть от тихого хриплого дыхания. Перед рассветом он прижимается губами к горячему лбу брата и просит у него прощения. Сэм обзывает его дураком. «Я не маленький,» – заявляет Сэм и выкручивается из объятий. Дин отпускает, конечно, отпускает. Он мнется неловко, кхекает, но не начинает смеяться. Ему не скрыть смущения, но Сэм как будто не понял, не заметил, что Дин теряет границы. Они просто сидели перед телеком, не поделили пульт, Дин попытался защекотать брата, обнял чересчур крепко и сам не понял, зачем прижался к его виску губами. Просто от смеха хотелось ближе, больше, скорее. Вот только Сэмми не хотел. Уехал. Сбежал. Как ни назвать, а Дин уже третий день сидел в затхлом мотеле посередине нигде и мусолил в руках одну-единственную фотку. У них, вроде, были и другие, но он хранил эту. Здесь Сэм был маленьким, и желания Дина могли хоть убиться о чувство вины, но не пробить его. Дин не поедет за Сэмом, не потревожит его жизнь, раз брат не хочет быть частью… Он никогда не додумывает эту мысль. Он закрывает глаза, и там, за границами общественных рамок, где-то глубоко в голове, Сэм сидит напротив и сам тянется за поцелуем. Просыпается Дин с ожогом в груди и несуществующими воспоминаниями. Изживать их в себе сложно. Дин думал, что излечился. Что в нем все теперь нормально. Десятки девок, и вот он снова нормальный мужик. Он бы не приехал за Сэмом в Стэнфорд, если бы не думал, что сможет держать себя в узде. И он бы никогда не отпустил Сэма от себя дальше, чем на метр, если бы знал, чем это закончится. Сэмми на грязном матрасе. Разум уже давно отмокает в ванной из виски, слезы иссякли, Дин вспоминает, что ему давно уже ничего не снилось. Да и к чему сны, когда рядом самый любимый человек? Разве фантазия сравнится с ним настоящим? Вот и фантазия Дина впала в спячку. Не было ни одного, даже ненастоящего поцелуя. Если бы в Дине было больше крови и меньше виски, он не позволил бы себе так жадно припасть к мертвым холодным губам. А вот на решение продать душу не повлиять ничему. Наверное, Дину достаточно, чтобы Сэм просто смотрел на мир и хотел белый забор, собаку и девушку. Пусть даже и не хотел при этом его. Брат пока хмурый, мучается осознанием, что Дин умрет за него, и не понимает, что это так, пшик. Ведь Дин закрывает глаза и видит то, чего никогда не случится. В его снах Сэм лежит рядом в рассветных лучах на их общей постели. Потягивается, упирается ступнями и кулаками в края кровати и так смешно морщится. Он не дергается от наглых рук Дина, не сбрасывает их, а льнет ближе. Ему нравится, когда Дин опечатывает поцелуями его шею, он стонет в голос от прикосновений к соскам и сам переворачивается на живот, прося большего. Это вечное лишение брата девственности и одновременно секс с самым опытным и знающим его партнером. Дин никогда не входит сразу – он любуется. Все в его Сэмми прекрасно: и широкая спина, и тощая задница, и тугая дырочка. Дин разводит половинки в стороны и смотрит, пока Сэм не зашипит, требуя прекратить этот фарс и перейти к траху. Дин переходит. Приставляет головку к входу, дразнит давлением и погружается внутрь, только когда Сэм начинает вырываться. Это чистый экстаз, Дин едва удерживается, чтобы не куснуть брата за плечо, и просто наращивает темп, входит резче и быстрее, чем следовало бы в нежном сексе, и по сладкой дрожи и ответным движениям понимает, что прав. Сэмми любит пожестче. Любит чувствовать, как член распирает его изнутри, частые толчки и сильные руки на спине, способные удержать, если приспичит повырываться. Любит, когда Дин кончает глубоко в нем. А Дин любит смотреть сны о том, как Сэм выбирает его и то, что не даст ни одна женщина. Но в снах нет ни одного поцелуя, а ведь это последний год его никчемной жизни. Дин психует. Его последнее пробуждение, его последний день. Так много крутится в голове, так мало времени. Может, будь в нем поменьше отчаяния, он и не решился бы, но сейчас Дин крепко держит Сэма ладонями за шею и терзает его губы. Поцелуй плох, хотя бы потому, что Дину так себе отвечают. И это больно, так что Дин просто шутит: – Последний поцелуй для моей отжитой жизни? Какая жизнь, такой и поцелуй. Сэм вяло пытается поговорить, даже эта большая девчонка понимает, когда совсем не время. Дин игнорирует. Он знает, чье имя будет кричать, когда гончие доберутся до его тушки, и сейчас, когда часы тикают, знает, что немного заслужил свою дорогу в ад. Но, у него хотя бы останутся воспоминания о всех настоящих и ненастоящих поцелуях. Дин не будет вспоминать все разом. Будет перебирать по одному, и, может быть, боль этих воспоминаний заглушит муку разрываемого на части тела.