Каменное сердце

Его выписали из переполненного лазарета всего через пару дней после окончания битвы. Контроль пробудившейся Воли всё ещё не удавался юному дозорному, но эмоциональные потрясения такой силы, что могла бы ему навредить, не были для Коби частым явлением. Юноша справлялся. Справлялся с пронизанными чужой болью снами. Справлялся с чувством собственной ничтожности. Справлялся с безраздельной тоской, волнами исходившей от наставника, бодрящегося, но ещё не успевшего пережить горе утраты приёмного внука. Однако была одна вещь, с которой он справиться не смог. Это случилось вечером на второй день после выписки, когда Коби, ища одиночества, направился на полуразрушенный в ходе войны пирс немного в отдалении от крепости Маринфорда. И ещё издалека увидел стоящего на самом краю, устремив взгляд куда-то на море и Врата Правосудия, человека, тут же его узнав. Как бы Коби ни хотел, он вряд ли смог бы забыть этот мрачный силуэт, ознаменовавший для него самые страшные минуты жизни, когда, казалось, ничто уже не могло спасти его от неумолимого пламени Абсолютного Правосудия, прожигающего всё на своём пути насквозь. До прихода сюда Коби не вспоминал об этих мгновениях: перегруженная нервная система сама заботилась о своей безопасности. Однако сейчас колени непроизвольно затряслись, ноги стали ватными, и волна липкого бесконтрольного ужаса плавно накатывала на замершего в оцепенении паренька. Он не двигался с места, хотя хотелось бежать без оглядки, и, широко раскрыв глаза, наблюдал за неподвижной фигурой адмирала Акаину, непонятно зачем появившегося в столь странном месте в этот поздний час. А затем страх внезапно отпустил, потому что Коби почувствовал иную, совершенно не похожую на его собственную, гамму ощущений и захлебнулся в ней, медленно осев на брусчатку набережной. Он будто тонул в вязкой раскалённой субстанции, погружаясь всё глубже и физически ощущая своё постепенное растворение в бурлящем огненном море, которому со всех сторон не было конца. Коби до скрипа зубов сжал челюсти, чтобы не взвыть, когда кипящее море заговорило с ним вплавляющимися под кожу образами непонимания, презрения, ненависти, боли и ярости, бесконечной, безжалостной ярости, отбрасывающей боль прочь. Ярость затмевала жгучую боль, находящуюся для оглушённого Коби где-то далеко за пределами выносимого, но та прорывалась новыми волнами, пробивая бреши в потоках кипящей ярости. И этот бесконечный круговорот хлестал Коби со всех сторон, не давая ни шанса на избавление. Пробивал его, оставляя кровоточащие сквозные отверстия. В этом потоке были едва различимы слова, которые некто шептал низким глубоким голосом. Слова будто поднимались с самого дна этого бурлящего моря, а Коби не мог заставить себя опуститься ещё глубже. Голос шептал что-то о необходимости и неизбежности, о меньшем зле и большей ответственности и о том, что умереть за свой выбор всегда лучше, чем жить слабовольным предателем. О том, что нужно быть готовым умирать и убивать в любой момент. Что война бесконечна и, если ты достойный солдат, ты всё равно не вернёшься с неё живым. Что никто не уйдёт от последствий сделанного выбора. И что если выжигать, то до конца. Голос обволакивал пронзаемого тысячами пылающих стрел Коби своим тяжёлым присутствием, проникал внутрь вместе с дымно-огненными струями и ломал всё, что заставляло Коби продолжать осознавать себя в этом безумстве стихии. Ломал, безжалостно пробивая насквозь. В какой-то момент осознание прекратилось, и Коби отключился. Он пришёл в себя так же внезапно. Жуткое неестественное состояние отхлынуло, оставив после себя болезненную слабость, и тут же вместе с этим вернулся страх, потому что высокая мускулистая фигура выросла прямо перед ним, как только он поднял голову от земли и попытался встать. Адмирал стоял так же близко, как тогда, четыре дня назад. Суровое лицо с как всегда сведёнными к переносице бровями и плотно сжатыми губами ничего не выражало. Даже в спокойном состоянии адмирал Акаину вызывал у Коби одно желание – провалиться сквозь землю, подальше от него. Впрочем, Коби помнил по недавним событиям, что под землёй от него не укрыться. — П-п-простите, — запинающимся голосом прошептал Коби, не понимая толком сам, извиняется он за своё присутствие здесь, за отвлечение внимания адмирала от его таинственных дел на этом пирсе или за ситуацию четырёхдневной давности. — Встань нормально, солдат, я не собираюсь тебя убивать: это уже не имеет смысла, — холодно произнёс Акаину. — Но если ты ещё раз встанешь на пути Правосудия, не думай, что Рыжий или кто-то вроде него снова удачно придёт тебе на помощь. Я не знаю жалости на войне, а мы на войне. Уходи из Дозора, если не можешь гарантировать свою верность его делу даже самому себе. И только посмей ещё раз назвать умирающего на войне солдата глупцом. Не сказав более ни слова, адмирал прошёл мимо поднявшегося наконец на ноги юноши. — Слушаюсь, — не оборачиваясь, тихо произнёс Коби. Только вернувшись в казарму и забравшись под негреющее казённое одеяло, которое совершенно не спасало от пробирающей его мелкой дрожи, Коби позволил себе задуматься над произошедшим. И только тогда понял, что оказался невольным наблюдателем внутреннего мира одного из сильнейших людей в Дозоре. «Интересно, — думал парень, леденея от ужаса, — понял ли это сам адмирал? Наверное, нет — иначе убил бы на месте». С этого вечера Коби не покидали навязчивые мысли о том, что нашёптывал ему голос из того вулканического жерла, в которое ему так некстати случилось свалиться. Боль умирающих пиратов и дозорных ушла из его снов, замещённая потоками лавы, в которые Коби погружался, едва закрыв глаза. Поначалу ему было настолько страшно, что он специально дополнительно тренировался по ночам, отводя минимум времени на сон. Надеялся, дойдя до кровати, провалиться в тёмное забытье, а не в кратер вулкана. Но переутомление не помогало, и постепенно юноша привык к снам, поймав себя на мысли, что не чувствует в них той боли, которую чувствовал, переживая всё это впервые на набережной. Кроме того, спонтанные всплески Воли, которые в первые дни после битвы приходилось подавлять силой, перестали его беспокоить. Коби будто обрёл покой там, за пределами себя, в источнике сломавшего его и заставившего самостоятельно собираться заново голоса. Там, где очаг магмы омывал своей всепрожигающей мощью каменное сердце адмирала. Юноша бережно хранил свою тайну. Он не думал о Луффи, воспоминания о силе и решимости которого раньше придавали ему сил в трудные моменты службы. Он не расстроился и не растерялся, когда подавший в отставку наставник, герой Дозора вице-адмирал Гарп, отбыл в родные края, напоследок улыбнувшись своим воспитанникам фирменной улыбкой, в которой уже почти не было заметно горечи. Спустя несколько месяцев, когда адмирал Акаину стал главнокомандующим Дозора, Коби понял, что мысли о магмовом Адмирале Флота Сакадзуки отдаются в нём странно приятной, совсем не испепеляющей теплотой.

***

Коби так и не узнал, какой разговор произошёл между вице-адмиралом Монки Ди Гарпом и бывшим главнокомандующим Сенгоку в тот роковой для него вечер спустя четыре дня после битвы. Плюмканье дэн-дэн-муши действовало на нервы, и Гарп решил всё-таки ответить. — Сенгоку, ты? Не желаю разговаривать. И спасибо, что удержал. — Это всё, что я мог сделать для тебя тогда. Есть одно дело. Информация от Сакадзуки, — лицо Гарпа исказилось на миг гримасой, не предвещавшей ничего хорошего, он с трудом подавил рычание. Получилось плохо — Сенгоку заметил. — Успокойся и дослушай! Он пришёл ко мне, чтобы я передал тебе кое-что. Час назад он столкнулся на пирсе с твоим восторженным розововолосым протеже — Коби, кажется? Так вот, Сакадзуки на этом пирсе занимался медитацией по уравновешиванию силы фрукта. А мальчишка, снова не справившись с Волей, грохнулся в обморок. Но до этого он успел проорать достаточно, чтобы Сакадзуки понял, что парень не просто уловил его «голос», а фактически залез к нему в голову и чуть там не утонул. В общем, Гарп, у пацана феноменальные способности, его нужно обучать владению ими, чтобы он не спятил, служба в Дозоре ему, вероятнее всего, противопоказана, и ему нужно держаться подальше от сильных логий. Вот, собственно, и всё. Информация к размышлению. Бывай. Гарп со вздохом опустил трубку. Во время монолога Сенгоку он уже принял решение. Коби ничего не узнает. У мальчика есть потенциал, и он справится. Воспитанник Монки Ди Гарпа обязательно станет достойным дозорным, и пусть чёртов Сакадзуки кусает локти до конца жизни, что не успел отправить его на тот свет. Горечь и злость безраздельно владели чувствами героя Дозора, и странной заботы адмирала о сохранности психики его воспитанника Гарп не заметил.

***

Капитан Коби глубоко вдыхал волнующий воздух Нового Мира. Он без страха окунался в незнакомую и предвещающую немало испытаний новую эпоху — как мира, так и своей жизни. За два года Коби безупречно овладел Волей, был повышен в звании и направлен для определения его дальнейшей судьбы в новую штаб-квартиру. Его ждали новые полномочия и новые вызовы. Большая ответственность. Его ждали самые опасные миссии Дозора и самые сокровенные тайны Гранд Лайн. Но в его душе давно не осталось места сомнениям и противоречиям: самая сокровенная тайна его жизни жила внутри него. Однажды познанная им колоссальная мощь каменного сердца, согреваемого омывающим его потоком магмы, прочно впечаталась в его собственное сердце. Он не собирался возвращаться с этой войны.