Моя великая депрессия

      Я шла и смотрела в небо. Лиз рядом что-то говорила, а я в ответ кивала, хотя совсем её не слушала.       Я смотрела на то, как из звёздного неба сыпались миллионы снежинок. Очень больших и красивых снежинок. Иногда они были слипшимися в комки, и от этого снегопад казался ещё чудеснее и приятнее. Такой снегопад и должен быть в новогоднюю ночь. Именно такой снегопад показывают в мультиках и рисуют на открытках. Таким снегопадом любуются романтики. Да нет, таким снегопадом, как этот, любуется каждый.        Но не я. Я ненавижу снег.       Снег мне напоминает о том, что рано или поздно всё закончится. Я просто не могу любоваться снегом. Мне кажется, будто все эти снежинки своими тоненькими, хрустальными голосками кричат: «Скоро конец!»       Нет, судите сами. Что делает снег? Он падает с неба, лежит на земле какое-то время без особой и сверхнужной цели, а потом тает. А человек? В сущности, то же самое. Рождается, слоняется по земле, а потом умирает.       Вот об этом мне напоминает снег. И не только снег. Мне об этом напоминает почти всё. И, думаю, этого более, чем достаточно, чтобы понять, почему мне ничего не нравится.        А когда-то я любила снег, я видела в нём что-то волшебное и прекрасное. А потом у меня в голове, как искра, появилась эта ассоциация. С тех пор мне больше не нравится ни снег, ни зима. Мне не нравится вся жизнь, вся целиком, если уж на то пошло.  — Сейчас Эрик спустится, — сияя, сказала Лиз, остановившись около красивого подъезда. — И, пожалуйста, сделай лицо попроще. Ты будто на похороны собралась, а не на вечеринку!  — Я и вовсе идти не хотела, — ворчу злобно я.       И как я оказалась впутанной во всё это? Меня ведь из комнаты не выманить. Как Лиз удалось позвать меня праздновать Новый Год вместе? Я ведь из комнаты без нужды, просто так не выхожу. Будь моя воля, я бы забыла, как выглядит солнце. Для меня солнце — моя лампа.       Но, тем не менее, я здесь и, когда выйдет Эрик, мы отправимся на вечеринку. Я не хожу на вечеринки. У Лиз явно особое влияние на меня. Если она с такой лёгкостью выманила меня развлекаться, то ей не составило бы труда, уговорить меня убить человека.  — Ты опять стоишь, нахмурившись! — громко и беззаботно сказала она, обхватив меня в свои объятья и весело сверкая глазами. — Улыбнись! Это же Новый Год! Новый Год! — почти прокричала мне в ухо Лиз.  — Прекрати.  — Ни-ко-гда! — сказала она по слогам. — Никогда я не перестану, если ты не улыбнёшься! Ну же! Хотя бы в одну ночь в году не будь такой хмурой!  — Можешь даже не пытаться.  — Буду пытаться, — горячо возразила она. — Я создана для того, чтобы поднимать настроение, а не наводить холод.  — Ты не можешь знать, для чего создана.        Лиз ни на секунду не смутилась.  — Конечно же, я не знаю, для чего создана. Но оставлять у людей только позитивные эмоции — это моя обязанность.        Я уже хотела возразить, сбить её с толку колкой и едкой фразой, чтоб она, наконец, замолчала, но появился Эрик, и Лиз, забыв обо всём, бросилась к нему.  — Вау, я и не думал, что тебе удастся её вытащить! Это хорошо, что ты решила пойти! — Эрик улыбнулся мне в точности так, как всегда улыбается Лиз.  — Нет, не хорошо. Я не люблю вечеринки.  — Я тоже.  — Разве?  — Да, я тоже иногда бываю мрачным и грустным, — сказал он мне серьёзно, а потом вдруг подмигнул, — Но не в Новый Год!       Он больше не смотрел в мою сторону, а что-то говорил Лиз. Но я наблюдала за ним внимательно. Эрик не может быть мрачным и грустным. Он не из таких. Но он так серьёзно это сказал, будто всё понимает. Но разве он понимает?       Это, конечно, странно, но для меня всегда было удивительно, что другие люди тоже могут чувствовать. Я так увлечена своими мыслями, что забываю о том, что чувства и мысли есть у всех. И это так странно. Так странно, что пока ты о чём-то напряжённо думаешь, другие тоже о чём-то могут размышлять, о чём-то совершенно другом, не о том, о чём и ты.       Это как на экзамене по математике. В классе тихо безумно и ты о чём-то размышляешь, по сути, говоришь сам с собой в голове. Но никто не слышит. И все остальные в классе тоже говорят про себя сами с собой, но ты этого не слышишь. И в классе тихо, хотя каждый о чём-то думает. А чувства? Просто подумайте о том, что каждому человеку вокруг бывает весело или грустно, что ему нравится что-то определённое. Вот ты что-то сказал, а у человека появилась какая-то определённая эмоция. Вот тебе рассказывают о поэте или актёре, и тебе вовсе не интересно, а это человек восхищён. Я никогда, никогда не смогу этого принять. Каждый раз, когда я буду думать об этом, каждый раз мне будет странно.        Я почти всю дорогу думала об этом.       Мы шли втроём по хрустящему снегу. Теперь мне легче. Они воркуют, а я просто присутствую. И немного наблюдаю. Не то, чтобы мне было интересно, но всё же.  — Какое небо красивое! Звёзды сегодня такие яркие, посмотри! — Лиз виснет на Эрике.  — Я смотрю.  — Не на меня! Смотри на небо!  — А зачем? Звёзды отражаются у тебя в глазах. Так они даже ближе. В твоих глазах всё небо.        Они целуются.       Мне неловко. Я отворачиваюсь и начинаю смотреть на ненавистный мне снег, будто это что-то невероятно интересное. Уж лучше смотреть на снег, чем наблюдать, как кто-то целуется. Это ведь мерзко. Но Эрик и Лиз так не считают, в этом я уверена. Но для меня наблюдать их отношения ещё хуже, чем смотреть на снег. Человеческая близость — это нечто отвратительное, когда наблюдаешь со стороны, но в то же время прекрасное, когда в этом участвуешь сам.       Мы пошли дальше уже быстрее. Скоро Новый Год, а мы опаздываем.       Всё дорогу до нужного нам дома мы шли молча. Только в незнакомой мне прихожей Лиз снова стала болтать всякую чепуху, а Эрик знакомил нас с хозяином дома.       Оказывается, мы шли к моему знакомому. Правда, это один из тех знакомых, которых знаешь, но не настолько, чтобы здороваться при встрече. Он меня тоже узнал.       На этот раз мы поздоровались.       В доме было много народа. Ненавижу, когда народа много. Я оглянулась по сторонам, нашла самый тихий уголок с пустующим креслом и пошла туда.        Пережду всё здесь.  — Я тебе шампанское принесла! — раздался над ухом ещё более весёлый, чем всегда, голос Лиз.  — Я не хочу, спасибо.  — Ну уж нет! Держи! — она отдала мне бокал и обернулась к Эрику, — Давай танцевать!        Я вжалась в кресло. Как же хочется оказаться дома, у себя в комнате. Такое бывает, когда катаешься на очень страшном аттракционе в парке развлечений. Знаете, когда закрываешь глаза и представляешь, что ты дома, у себя на диване, а вовсе не на стометровой высоте.        Я стала наблюдать за танцующей подругой и прислушиваться к музыке. Музыка была хорошая. Я знала песню, которая играла, но слушала я её очень давно. Она мне разонравилась. Последнее время мне всё разонравилось.        Я сделала глоток шампанского.        Разонравилось.       Это очень опасный момент, когда всё перестаёт нравиться. Просто запомните. Если всё то, что раньше приносило вам радость, больше её не приносит, значит, надвигается что-то страшное. По-настоящему страшное.       Кажется, у меня всё начиналось именно так. Мне перестали нравиться те дела, выполняя которые я чувствовала себя счастливой, а потом мне разонравилось всё остальное. И с каждым днём я понимала, что мне нравится всё меньше и меньше вещей. А потом не осталось ничего такого, что бы я любила. Вот так мне разонравилась жизнь. Поэтому помните, что, когда всё перестаёт нравиться, — это очень опасно.       Смотрю на знакомых и незнакомых. Все счастливы. Пьют, веселятся, танцуют, курят и хохочут. Они не знают, что здесь, в этом самом кресле умирает человек. Он подаёт сигналы своим хмурым и немного даже злым видом. Сигналы остаются незамеченными. Сигналы о помощи, вообще, редко, когда замечают. Робинзон Крузо ждал двадцать восемь лет. У меня двадцати восьми нет. Я столько не выдержу, ожидая помощи.       В действительности же, глупо ожидать помощи, как я. Особенно на вечеринке. Люди, которым весело, упорно не замечают тех, кому грустно. Они это делают не из зла, просто тяжело понять, что кому-то может быть грустно, если тебе весело. Вот поэтому я не понимаю, как это кому-то может быть весело, когда мне так грустно.       И из этого следует одно правило. Если тебе хорошо, обернись и посмотри вокруг: не плохо ли кому-то другому? И если плохо, то помоги.        Вот только мне уже не помочь. Я уже никогда не смогу стать счастливой. Я уже поняла, какой мир неправильный. И теперь уже мне никогда не быть счастливой. Когда я улыбаюсь, у меня такое чувство, которое было бы у человека, улыбающегося на похоронах. И когда улыбается кто-то другой, у меня появляется это чувство. Мы ведь и есть на похоронах, просто отчего-то никто не замечает. Мы на похоронах у надежд, у мечтаний, у человечности. Я не могу улыбаться. Покойные были мне слишком близки.        Но, как бы там ни было, вокруг меня улыбающаяся и смеющаяся молодёжь. Они на вечеринке. И они правы. Они на вечеринки, вот только эта вечеринка — похороны.       Я поставила бокал на пол. Мне хочется уйти. Я хочу быть где угодно, но не здесь. Здесь слишком много радостных. Слишком много для одного места. Мои мечты и надежды ещё даже не похоронены, не закопаны, а они веселятся.       Я хочу на пляж. Ночью. Хочу к океану. Ненавижу ночь, океаны и пляжи. Все эти миллиарды песчинок, миллиарды капелек и звёзд… Вы знаете, о чём мне это напоминает.       Наверное, я не единственная с такими ассоциациями. Киты выбрасываются на берега и умирают. По-моему, они догадываются.       Я упала в бездну. Мне стало так плохо, так плохо. Знаете, я не думаю, что самая счастливая минута в жизни может покрыть самую тяжёлую. Мы страдаем сильнее, чем радуемся. Люди не умеют радоваться так же сильно, как они умеют страдать. Я не ошибаюсь, я не беру в пример только себя одну. Абсолютный плюс в зрении — это плюс один. Абсолютный минус в зрении — это минус двадцать. Вот также и со счастьем. Максимум счастья — это плюс один. А вот минимум — минус двадцать. Боль мы чувствуем сильнее, чем радость.       Мне так плохо. Даже дышать тяжело, когда начинаешь думать обо всём этом. И в груди становится больно. Это правильно, что человечество решило дать сердцу роль чего-то большего, чем просто органа. Сейчас у меня болит сердце. Оно будто стало огромным и тяжёлым, и мне даже вдохнуть воздух тяжело. Сердце стало слишком тяжёлым для меня, мне больно таскать его в себе. Этот холодный шершавый и ни на что не годный камень мне не нужен.       Я нашла взглядом Лиз. Она стащила с Эрика майку и размахивает ей, танцуя на столе. Мне за неё стыдно. С любимых нужно снимать стресс, а не одежду.  — Так и просидишь здесь одна? — спросил у меня мой знакомый, с которым мы впервые поздоровались только сегодня.  — Да, — грубо, но поддельно говорю я.       Я люблю так говорить. Так, чтобы всем казалось, что я непременно хочу быть одна и общество кого-либо мне в тягость. Но это ложь. Меньше всего я хочу быть одной. Только наедине с собой можно размышлять над всем, что тебя волнует. Когда ты вместе с кем-то, приходится отвлекаться на мелкие заботы других людей. И это для меня приятнее всего. Это приятно, когда забываешь о том, что делает тебе больно. Но если ты всё время наедине с самим собой, то ни о чём не забудешь.        Поэтому я рада, когда со мной кто-то хочет поговорить. Я буду недовольно закатывать глаза и хмуриться вначале, но всё хорошо. Может показаться, что я не хочу говорить, но всё в порядке. Просто я всегда отчего-то избегаю того, что для меня хорошо.       Знакомый стоял молча рядом. Я говорить не собиралась. Но я надеялась, что он заговорит.       Сделав глоток из бутылки, мой старый знакомый тихо, но отчётливо сказал:  — За грубыми кирпичными стенами прячутся самые хрупкие и тонкие звёзды.  — Красиво. Кто это сказал?  — Да так, один поэт-романтик.       Мы снова замолчали.       Вы замечали, что пьяные часто говорят красивее трезвых? А то, что почти все великие люди были алкоголиками или хотя бы имели пристрастие к алкоголю, вы заметили? Но при этом, чем больше пьёт нация, тем тупее она считается. Где-то явно есть ошибка. Кто-то врёт. Кто?  — Ты такая грустная в новогоднюю ночь. Что не так?       Я бы не отвечала, но этот серьёзный вопрос был задан совершенно просто. Будто это было не вопрос о том, почему я разбита и моя душа разлагается, а какой-нибудь совершенно обычный вопрос, например, о том, не хочу ли я супа.  — Мир плохой.  — Знаю. Все кругом плохие и…       Он замолчал, о чём-то сильно задумавшись. Я почти улыбнулась. Часто я так же не договариваю, размышляя про себя.        Он совсем забыл о том, что я рядом.  — Ты о чём? — напомнила я о себе.  — Я? — он присел на край моего кресла. — Знаешь, я вот о чём думаю. Мир плохой, потому что люди плохие. Если бы каждый человек был добрым и хорошим, то человечество смогло бы изменить мир, и само общество было бы прекрасным. Понимаешь?  — Понимаю.  — Только вот мы все мерзавцы, лгуны и подлецы… — добавил он.       И я опустила свой взгляд.       Славный парень. Он мне нравится. Это так хорошо, когда поговорил с человеком и сразу понял, нравится он тебе или нет. Это мне ну очень нравится.       Не могу понять почему, но я почти уверена, что он не мерзавец, не лгун и не подлец. Он другой. Я никогда до этого с ним не говорила, я никогда не вглядывалась в его светлые глаза раньше, но сейчас я вижу, что он славный парень. Если бы все были такими, как он, то, конечно же, мир был бы прекрасным.       Вот только он — не все. И это, может, хорошо, что он такой один. Единственное, что меня огорчает, — это то, что он умрёт. Мне не понятно, почему такие славные люди должны будут умереть. Он ведь так мне нравится, так почему он умрёт?  — Ты мне нравишься. Как жаль, что ты умрёшь, — честно говорю я.       Его взгляд замер. Я вижу, что он понял, что я имею в виду.  — Да ведь скоро Новый Год! Нужно уже шампанское готовить, чтобы желание загадать. Пойду, скажу всем!       Он поспешно ушёл, залез на стол и объявил, что Новый Год через пять минут.        Все собрались вокруг стола. Открывали шампанское, доставали бумагу и карандаши, чтобы написать новогодние желания, смеялись и просто блестели радостью на лицах.       А я сижу в тёмном углу и наблюдаю. Все и забыли, что я здесь.       Ну и славно, что забыли. На лице моём отвращение ко всему и ко всем. Я испортила бы их праздничное настроение, если бы они меня заметили.       Мне так противно. Мне противны эти люди. Говорят, у ангелов лица людей. Значит, у чертей, должно быть, тоже. Так, может, я уже в аду? Может, у каждого свой персональный ад. Ад, который создан так, чтобы заставлять страдать именно тебя. Меня заставляла страдать жизнь, поэтому мой ад и есть сама жизнь. Всё просто.       Забили куранты. Все что-то пишут, я наблюдаю. У всех в глазах блеск счастья. Все рады. Все рады особенно сильно, потому что сегодня Новый год.        Новый год, ха! Мне просто смешно. Какие же они все глупые.       Новый год… Новый год — это мировой обман. Новый год, как религия. Он обещает, что впереди всё будет замечательно, что все наши желания станут явью. И мы верим в это. Верим, потому что признать, что наступивший год будет унылой копией предыдущего, нам слишком тяжело. Но я признала. Я уже смирилась. Следующий год будет таким же серым, как предыдущий. И поэтому мне так больно. Потому что у меня больше нет этой глупой, но такой приятной веры в то, что всё изменится. Я вижу, что мир веками не менялся, я вижу то положение вещей, которое было сто лет назад, которое будет и через тысячи лет в будущем. И мне это невыносимо. Я удивляюсь, как можно жить со всем этим. Как можно жить, когда ты всем сердцем желаешь не проснуться утром. Зачем просыпаться, если всё будет так, как бывает всегда? Зачем проживать одно и то же снова и снова? Каждый день — это просто очередной тусклый день моей жизни. И мне не важно, называется он Новым годом, Днём Рождения или Рождеством.       И на глаза навернулись слёзы. Это так больно осознавать, что у меня впереди ещё десятки таких же лет, как эти. А может, и ещё худших. Я так несчастна, а мысль о том, что мне предстоит страдать ещё столько времени, как целая жизнь, меня просто сводит с ума. Я даже думать не хочу, что у меня есть будущее. Оно будет таким же, как-то, что происходит сейчас. А то, что происходит сейчас, меня совсем не радует.        Может быть, мне стоит загадать желание. Кажется, ещё не поздно. Я загадаю полюбить эту мерзкую жизнь. И тогда, когда я её полюблю, когда я перестану видеть то, какая она на самом деле, и стану видеть в ней в основном хорошее, мне станет лучше.       Хватаю быстро карандаш, но только я занесла его над бумагой, как в голове мелькнула странная мысль. Мне на секунду показалось, я даже отчётливо увидела, знаете, такое иногда бывает, что я пишу не новогоднее желание, а предсмертную записку. А ведь моё желание было бы отличной запиской. Тогда получается, если желание — предсмертная записка, то его исполнение — смерть. Вполне логично. Если бы я стала счастливой и перестала видеть всё так, как вижу сейчас, то я бы умерла. Конечно, это не выстрел в голову, но я умерла бы морально.       Человек, думающий, что всё с этим миром нормально и с его жизнью тоже всё хорошо — не больше, чем ходячий труп. Только пока ты видишь всю несправедливость и тебе от этого больно, и тебе не безразлично, и ты всей душой хочешь исправить все ошибки, которые кто-то когда-то допустил, только тогда ты жив. Тех, кто слоняется по миру без достойных и благородных целей, я считаю мёртвыми.        Все, все на этой вечеринке мёртвые. Они уже пьют шампанское с пеплом, будто от этого их желания сбудутся. И они в это верят. Кажется, уже взрослые, а верят в такую чепуху. Хотя если перестать верить во всю чепуху, в которую верил в детстве, то станешь таким, как я. Но мне смешно, как они верят в то, что от какого-то ритуала их желание возьмёт и сбудется. Я не верю во всё это. Я верю, что наши жизни не меняют желания, загаданные в Новый Год или День Рождения. Я верю, что только мы сами, наши неимоверные усилия и упорство — только это способно изменить жизнь.       Вот только даже если у тебя есть и упорство, и желание, и ты прикладываешь усилия для исполнения своей мечты — это ещё далеко не залог её исполнения. В этом жестоком мире всё с подвохом. Тебе либо повезёт, либо нет. Вы помните, как это бывало в школе? У вас с другом работы совершенно одинаковые, вот только одному поставили десять, а другому восемь. Так и в жизни бывает. А иногда бывает и куда жёстче. Музыкант, который убил на уроки игры всю свою молодость, не становится известным. Известным становится какой-нибудь обалдуй, который едва знает пару аккордов и поёт фальшиво.        А отчего это происходит, я не знаю. Иногда мне казалось, что таких вот обалдуев толпа любит за то, что они поют пусть и фальшиво, но зато искренне, пусть они и играют слабо, зато они верят в то, что они — боги музыки, и верят в это так рьяно, что и толпа начинает верить. Вот только разве человек, который всю жизнь прилежно и старательно учился, чтобы стать великим музыкантом, станет после этого петь неискренне? Разве такой человек не будет верить в то, что он — бог музыки? Так почему же в этом безумном мире всё происходит так странно?       Куранты перестали стучать, и я отвлеклась от своих мыслей. Толпа у стола закричала, начала обниматься и хохотать.       Мне тошно. Мне сложно видеть их счастливые лица. Такое чувство, будто они постигли что-то великое, а я единственная, кто так и не смог понять, что же происходит. И мне стало грустно. Думаю, это и был наш минус двадцать в счастье.       Поэтому я ушла. Быстро одела пальто и шапку, укуталась потеплее шарфом и вышла на улицу. Там сейчас пусто. Надеюсь, в этой пустоте мне станет легче.        Я брела посреди дороги. Наверное, только в Новый год можно идти посреди дороги и знать, что тебя никто не собьёт. А к чёрту! Я бы была не против, если бы сейчас из-за угла неожиданно свернула машина и не справилась с управлением. Когда-то давно, мне казалось, что это глупейшая смерть, а сейчас я понимаю, что именно так и должны умереть люди наподобие меня.       Если в новогоднюю ночь думаешь о смерти, то в твоей жизни, очевидно, всё катится к чертям собачим.       Я села на лавочку. Это была автобусная остановка и я решила, что дождусь первого автобуса и уеду куда-нибудь. Наверное, первый автобус будет оранжевым. Оранжевые автобусы выезжают самыми первыми. Ненавижу оранжевый. Более притворного цвета, наверное, нет.       Как было бы хорошо, окажись на моём месте Лиз. Если бы я была ей, то за мной непременно бы пошёл Эрик. Он бы меня остановил, вернул на вечеринку, и я бы не мёрзла здесь.       Но нет. Эрик бы не пошёл за Лиз. Он не так уж и сильно её любит. Он бы не бросил друзей, весёлую атмосферу и выпивку ради неё. Вообще, мне кажется, что таких людей, как Эрик много. Я сама такая. Представьте, вы спите в одной кровати с кем-то дорогим. И тут этот самый ваш дорогой срывается с места, его вызывают на работу, и он уходит. А на улице мороз минус сорок. И вы ждёте, а потом незаметно засыпаете. А теперь внимательнее! Вот ваш дорогой человек вернулся, залез под одеяло. Вот только после улицы он сам холодный, как лёд. Станете вы его обнимать? После тёплого сна? Или просто отодвинетесь подальше? Вот-вот.       И я не осуждаю. Это нормально думать о себе чуть больше, чем о других. Вот только именно из-за этого я никогда не смогу подпустить людей достаточно близко. Я знаю, что себя они будут любить больше.       Это больно, когда понимаешь, что человек, которого ты называешь лучшим другом, не думает о тебе так много, как хотелось бы, не замечает многого, чего должен был бы замечать. Поэтому я никогда не полюблю. Это будет ещё больнее. Понимать, что тот, кого ты любишь, не так уж о тебе и волнуется.       Мне нужен кто-то, для кого я бы стала целым миром, а не частью его собственного. Но это невозможно. Такого не бывает.       Поэтому я и не люблю людей. Поэтому я и не люблю себя. Поэтому я никогда не доверюсь ни одному человеку.        Я не могу отдаться человеку. Поэтому я отдалась меланхолии. Только ей я могу позволить обладать мной полностью. Теперь, когда она стала частью моей души, когда она пустила корни в моём сердце, я чувствую, что она останется со мной навсегда. Люди всегда уходят, и это больно. Но грусть моя всегда будет рядом. Правда, мне от этого, может, ещё больнее, чем если бы ушёл человек. Но я не буду судить. Это просто факт. Я несчастна. И я буду несчастной всегда. Даже если попытаться оторвать меланхолию от моего сердца, от души, корни всё равно останутся там и со временем пустят ростки.       Вот поэтому я и не люблю Новый год. Эта ночь должна быть волшебной, мне должно казаться, что с завтрашнего дня всё пойдёт лучше. Но я знаю, что нет. Я знаю, что, проснувшись, на календаре будет новая дата, но я буду чувствовать старое. Я выпью горький кофе, за окном будет идти мерзкий снег, который я когда-то любила, день пройдёт скучно и серо, я буду унылой, а мир вокруг меня будет таким же, как и сотни Новых годов назад.       И самое худшее, что так будет каждый Новый год. Каждый Новый год я буду невольно задумываться о том, что у меня впереди триста шестьдесят пять одинаковых дней. Триста шестьдесят пять раз я подумаю о своей смерти, триста шестьдесят пять раз я буду делать вид, что я в порядке, триста шестьдесят пять раз я пошлю сигналы о помощи, которые никто не сумеет понять.       Чудовищно странно, как я люблю бросаться в крайности. То, что мне придётся прожить ещё много-много лет, меня пугает. Я не хочу думать и чувствовать то, что чувствую сейчас. Я знаю, что моё будущее будет таким же болезненным, как и настоящее. Но если бы оказалось, что впереди у меня всего один год страданий, я бы расстроилась снова. Я бы думала о том, что лучше всё же жить долго, пусть и мучаясь. Поэтому я и не знаю, что лучше: прожить немного и быстро или дожить до внуков и пенсии.        Но как же это всё глупо. Так, как это делаю я, размышляют только очень молодые люди. Более взрослые и мудрые знают, что сколько о жизни не думай, её тебе всегда будет мало. Сейчас мне кажется, что впереди столько времени, которое я даже не смогу вынести, но окажется, что всё это время промелькнёт слишком быстро. Я и понять не смогу, когда стала старой.       Я всегда думала, что жизнь похожа на ночь. Вы этого не замечали? Жизнь вовсе не похожа на день, как кажется многим, она — ночь. Дни тянутся долго, ночи проходят быстро. И жизнь проходит быстро, хотя нам кажется, мы почти уверены, что она по-настоящему длинная. Но на самом деле мы тратим нашу жизнь так же, как и ночи. Ночью забываешь про время. Одни люди используют ночь, только чтобы поспать. Закрываешь глаза, когда темнеет, только потому, что так положено, и открываешь с первыми лучами солнца. Так и некоторые люди живут, чтобы жить. У них нет других идей, что делать, когда нужно спать, поэтому, когда речь заходит про их жизнь, у них нет других идей, чем просто жить. Работа, семья, развлечения. Только то, что должно быть.       А есть ещё удивительные люди, которыми я всегда восторгалась. Они вырастают из детей, которые не хотят идти спать вечером. И когда они становятся настолько взрослыми, что никто их уже не укладывает в кровать, они, наконец, тратят ночи на то, на что им действительно хочется. Ночью нужно гулять под луной, танцевать под звёздами, орать во всё горло старые песни у костра, ехать в машине, наблюдая за мелькающими огнями и думая о новых городах, которые нужно посетить. Ночью можно заняться многим. Так много вещей можно делать ночью. Мало людей, которые способны это понять. И мне жаль. Мне так жаль тех, кто не понимает, что когда катаешься на качелях у себя во дворе днём и когда катаешься ночью, разница просто огромная. Всё то, что кажется обычным днём, ночью приобретает что-то прекрасное и сказочное.        Вот только я отношусь к другому типу людей. Есть ещё и те, кто ложится спать так, как положено. Они, быть может, ложатся раньше всех, но вот засыпают они тогда, когда все остальные давно уже видят сны. Все ночи эти люди проводят в размышлениях. Им вовсе не хочется думать, но они думают и потому не могут уснуть. И засыпают они только тогда, когда солнце уже виднеется. Но утром они встают, когда встают все остальные. И они ужасно невыспавшееся, они раздражительны, они даже злые. И жизни свои, как ночи, они проводят тоже в раздумьях. Кто-то делает то, что положено, кто-то крушит лбом рамки, а они сидят в тёмном углу, наблюдают и думают, зачем это всё надо.        И такие люди — рабы меланхолии и заложники депрессии. Они в нравственном ужасе, им больно. Они не хотят ничего чувствовать, но чувствуют слишком много. Они несчастны.       Мне так холодно. Снег падает ещё сильнее. Я не хочу быть здесь.       Как хорошо бы было, если бы пришла Лиз. Мне не нравится её шумность и постоянная восторженность. Мне не нравится то, что она не способна понять того, отчего мне так грустно. Но сейчас это всё так неважно. Я просто хочу, чтобы она пришла. Она ведь должна заметить, что меня нет. Она должна переживать. Она должна волноваться. Да, так и должно быть. Это было бы правильно, если бы она бросила всех и всё и пошла искать меня. Так должно быть.       Значит, Лиз скоро появится, если так должно быть. Она оставит вечеринку, оставит Эрика, ведь он ни за что не захочет уходить, и пойдёт за мной.       Но нет. Я себя обманываю. Я знаю, что Лиз любит меня, но она не станет всё бросать и идти на мои поиски. Она не понимает, почему я ушла. Она хороший, отличный друг, но только она не придёт. Это была бы уже не она, если бы она пришла. Мне хочется, нет, мне нужно, чтобы она пришла, но она не придёт. Мне так часто нужно, чтобы она была рядом, чтобы рядом был хоть кто-то, но никого рядом нет.       И она всегда говорит, что если мне так нужно чьё-то присутствие, мне достаточно позвонить, и она будет рядом. Но я никогда не звоню. Я знаю, что так было бы лучше, но у меня просто нет сил позвонить.       Вы когда-нибудь осознавали посреди ночи, что всё идёт совершенно не так, как нужно? Я да. Вы чувствовали боль во всём теле, хотя нет никаких причин, чтобы вам было больно? Я да. Вы понимали, что у вас всё в порядке, даже лучше, чем у многих других, но тем не менее вам хотелось поскорее исчезнуть? Я да.       В такие моменты тебе настолько больно, что ты не можешь даже поднять руку, потому что всё тело становится бессильным. И ты просто лежишь, как труп, не издавая ни звука, только из глаз текут слёзы. И совсем не хочется, чтобы завтрашний день наступил, но ты знаешь, что он обязательно наступит, и ты знаешь, что завтра будет уже не так больно, но тебя это не волнует. Ты хочешь умереть, но прекрасно осознаёшь, что это произойдёт не скоро, а ускорить процесс ты, пусть и хочешь, не сможешь. Я чувствовала боль физическую, но она не заставляет так страдать, как такие ночи, когда понимаешь, что конец нужен, но он будет не скоро.       Вот тогда мне нужно чьё-то присутствие. Мне нужны эти глупые утешения, в которые я не буду верить. Мне просто нужно знать, что кто-то рядом. И вот, кажется, самое нужное время позвонить Лиз и попросить её прийти. Но я никогда не звоню.        Я не знаю, почему я не звоню. Наверное, я хочу справиться со всем сама. Наверное, я знаю, что она не сможет меня понять. Наверное, я чувствую, что, в сущности, никому на этой огромной земле нет дела до того, как я страдаю. Или у меня просто нет сил встать, и взять в руки телефон. Но мне кажется, это просто часть меня, часть моего характера.       Я должна быть сама собой. Но что, если то, какая я, меня убивает. Я не могу быть собой, это так тяжело. Я хочу притвориться Лиз и веселиться, хочу притвориться кем-нибудь упорным и делать что-то, хочу притвориться кем-то легкомысленным и делать всякие глупости. Но я никогда не притворяюсь кем-то другим.       Я и самой собой не могу быть. Как можно быть самим собой, когда не знаешь, кто ты?        Это так сложно понять, кто ты. Я просто не могу с этим справиться. Если я вспоминаю себя год назад, я не могу признать за тем человеком саму себя. Год назад я делала то, что теперь осуждаю, год назад я верила в то, что теперь считаю глупостью. И я знаю, что я, я не могла в это верить. Значит тот прошлогодний человек — это не была я. Это был кто-то другой.       Я опустила лицо на ладони, закрыла глаза. Где-то вдали раздавались взрывы первых фейерверков.       Мне нужно, чтобы прямо сейчас кто-то пришёл. Мне это необходимо. Пусть это будет Лиз, Эрик, мой старый знакомый или кто-то, кого я даже не знаю, — плевать. Кто угодно, кто-нибудь должен ведь появиться! Я ведь так хочу почувствовать, что пусть мне и больно, но я не одна, кто-то об этом знает, кто-то может мне помочь. О, я была бы счастлива, да, именно счастлива, если бы кто-то сейчас появился. Мне это так нужно. Я умру, у меня остановится сердце, если сейчас же кто-нибудь не появится.        Я была бы счастлива. Да, я всегда несчастна, но именно поэтому меня могут сделать счастливой всякие глупости. Если сейчас кто-то со мной заговорит, я бы была самым счастливым человеком на земле, я бы не была просто рада. Тысячи людей бывают просто рады, а я бы была именно счастлива.       Я так редко чувствую счастье, но я прекрасно знаю, каково это. Это будто бы весь мир остановился, а ты нет. Ты жив. Ты жив и совершенно не думаешь о том, что тебя всегда волновало. Бесспорно, человек — это просто мгновение в целом мире, но иногда бывают моменты, когда кажется, что ты — центр всего, а весь мир — это так, пустяк. Вот ради такого и нужно жить.       Раздавался грохот салюта, а внутри у меня что-то вдруг тоже взорвалось. Что-то лопнуло. Где-то там, в закоулках моего сознания была туго-туго натянутая струна. И сейчас она лопнула. Я знала, что это произойдёт.       Самое время пойти домой. Мне здесь нечего делать. Мне, вообще, больше нечего делать. Всё, я разрушена. Это конец. Я сломлена окончательно.       Я никогда не буду счастливой. Никто не придёт за мной. Никто не понимает, как важно, чтобы я не была сейчас одна. Никто не понимает и, наверное, не поймёт. Лиз не придёт. Очень может быть, что она даже не заметила, что я ушла.       Конечно, никто не поймёт. Друзья… Если ты перед ними не заплачешь, если не начнёшь наносить себе вред, они даже и не заметят, что ты не в порядке. А я чертовски не в порядке. Настоящие друзья уже давно бы это заметили. Настоящие друзья готовы тебя вытянуть из любой ямы, даже той, которую ты вырыл для себя сам. А те, кто не замечают, что ты улыбаешься уже не так, как раньше, те, кто даже не подозревают, что ты отчаянно нуждаешься в их помощи, разве те люди — друзья?       Друзья… Друзья — это те, кто прыгнут к тебе в эту твою могильную яму и станут сидеть там вместе с тобой, потому что вдвоём уже не так страшно. Друг, настоящий друг, тебя бы вытаскивал из всего того, что ты сделал со своей жизнью. Друг должен спасать. Это не тот, кто просто всегда рядом. Это не тот, кто веселится с тобой, и не тот, кто звонит тебе чаще всех. Настоящий друг — это тот, кто может чувствовать твою боль, так же чётко, как он чувствует свою.       И я не знаю, есть ли у меня такой человек. Я даже не всегда верю в то, что дружба может существовать. Это так нереалистично. Мне тяжело представить, будто кому-то важны мои чувства, будто кто-то, кто мне даже не родной, способен сделать многое для моей жизни, будто кто-то готов сам пострадать, чтобы мне было легче. Я никогда этого не чувствовала.        Зато так много раз, когда я морально умирала, когда сердце истекало кровью, те, кого я называю своими друзьями, ничего не замечали. Так часто, когда я говорила, что мне грустно, это недооценивали. Так часто на то, что я веду себя странно, и на то, что со мной что-то не так, смотрели сквозь пальцы. Меня бы, наверное, удивило, если бы кто-то сказал: «Нет, постой. Мы должны поговорить обо всём этом. И мы будем говорить, даже если ты скажешь, что не хочешь».       Но никто так не говорит.        Я шла домой так быстро, как только могла. Мне нужно поскорее оказаться дома, у себя в постели. Мне хочется уснуть, чтобы хотя бы ненадолго забыть обо всём.       Хотя о чём мне забывать?! Мне больше ни о чём забывать не надо. Я сломлена. Меня больше ничего не волнует. Я буду просто жить, просто делать то, что должна, не думая о том, хорошо это или плохо, нравится мне это или нет. Я слишком долго волновалась. Теперь я просто буду ждать старости и смерти. У меня нет желания жить, я просто буду присутствовать. Да, присутствовать. Отлично слово, чтобы описать то, какой я вижу свою жизнь. Присутствовать, но больше никогда не надеяться, что-то изменить.       Я пошла закоулками, чтобы поскорее оказаться дома, подальше от этого мерзкого снега, поближе к кровати. Среди мусорных баков я заметила котёнка. Он замерзал, его накрыло снегом.       Кровь у меня вскипела моментально. Поэтому я и не могу жить спокойно! Меня раздражает. Меня всё так чудовищно раздражает. Это дико неправильно, что есть бездомные животные. И то, что есть бездомные люди тоже неправильно. Конечно, это неправильно, ведь есть столько пустых домов, что можно было поместить в них всех бездомных. Это так неправильно, что кто-то в Новый Год замерзает в снегу или остаётся без подарка и праздничного ужина, а у кого-то всего этого с избытком.       Но я сдалась. Да, это всё неправильно, но я больше не буду думать о том, каким всё должно быть. Теперь я просто наблюдаю. Я буду наблюдать, как мир становится всё хуже и хуже. Буду наблюдать, понимая, что лучше никогда не станет. Того прекрасного мира, про который рассказывают детям, не существует. И сколько не пытайся что-то изменить, сколько не ищи выхода, ничего не изменится. Всё, что человек может сделать, — это принять всю жестокость, пустоту и бессмысленность. Принять и смириться. Другого выхода нет.       Я уже почти дома. Вот мой подъезд. Глупо, но мне кажется, что, как только я лягу в постель, мне обязательно станет лучше. Когда я была маленькой, я думала, что, если накроюсь одеялом и буду сидеть тихо-тихо, никакие монстры меня не достанут. Ну, а сейчас мне кажется, что если я накроюсь одеялом, покину этот мира ради мира снов, то всё, что меня расстраивало, исчезнет. И я хочу поскорее уснуть.       Вбегаю по лестнице, достаю ключи, чувствую, как неприятно покалывает в пальцах после мороза. Ещё немного, и я смогу убежать от всего и спрятаться под одеялом.       Но ключи у меня выпали из рук, а глаза широко открылись.       Нет, я ошибалась. Я ошибалась. Единственный выход — это смириться с убогостью мира. Его не исправить, не сделать лучше, не спасти. И уж тем более этого не смогу сделать я. Но идти спать, когда столько нужно сделать я не могу. Ничего нельзя изменить. Я не спорю. Но оставить всё так, как есть, тоже нельзя.       Столько неправильного! И поэтому мне больно. Я ничего не исправлю, мне никогда не станет легче. Но мне будет гораздо хуже, если я в старости осознаю, что не делала ничего, чтобы хоть что-то исправить.       Я прячу ключи в карман, выбегаю на улицу. Снег всё так же падает, я его всё так же ненавижу. Я всё так же хочу исчезнуть, я всё так же разбита. Только думаю уже не так же как раньше.       Никогда, никогда я не изменю мира. Никогда я не смогу дать крова, всем нуждающимся. Я не смогу остановить никому ненужные войны. Я не смогу спасти всех неизлечимо больных. Я никогда ничего этого не сделаю. И от этого мне больно. От того, что я вижу, как много следовало бы исправить, но я этого сделать не могу.       Но вот о чём я думаю. Если бы каждый делал то, что в его силах сделать, мир бы стал лучше хотя бы на какую-нибудь десятую долю. Мой знакомый, который мне сегодня так понравился, именно об этом и говорил. Мир паршивый, потому что люди паршивые. Если бы все вместе мы принялись творить добро, то в итоге и мир бы наш стал прекрасным.       И я бежала к мусорным бакам, туда, где замерзал котёнок. Я не спасу всех, но я могу помочь хотя бы кому-то одному. И если бы каждый спас хотя бы кого-то одного, то весь мир стал бы чуточку лучше. Всё, кажется, не так уж и сложно. Нужно просто как-нибудь сделать так, чтобы все остальные поняли это так же отчётливо, как это поняла я.        Останавливаюсь перед мусорными баками. Зову котёнка. Никто ко мне не подходит. Кажется, он ушёл. Я стою какое-то время и смотрю на место, где он сидел.       Я не сразу поняла, что тот снежный сугроб, на который я смотрела, — это и был котёнок. Когда-то это был котёнок. Когда-то ему нужно было помочь. Когда-то раньше я должна была забрать его домой. Когда-то ещё можно было что-то изменить.       А сейчас уже поздно.