In sickness and in health.

Кларк пришла в лагерь землян, с трудом держась на ногах. Последнюю пару миль идти нормально она не могла и большую часть пути проползла, отчего ладони покрылись ссадинами и порезами, а коленки – ровным слоем грязи. Последнюю пару миль она добирались на стиснутых зубах, потому что сказала себе, что обязана дойти. Тяжелый рюкзак, висевший у нее за плечами, придавливал к земле своим весом, что тоже не упрощало ее путешествие. Она скрывалась в лесу полтора месяца. И она вновь обрела себя. Решила наконец, что должна делать. И первым пунктом ее плана было высказать Лексе все, что она о ней думает. Правда, обретая душевное равновесие, она потеряла физическое. Кларк была не сильна в охоте, поэтому зачастую по несколько дней голодала. А в последние дни вообще резко похолодало и начались затяжные дожди. Кларк не сильно заботилась о своем здоровье и привело это к ужасным последствиям. *** В палатку Лексы Кларк ввалилась уже в полубессознательном состоянии. Она больше не могла управлять своим телом: ноги подкашивались, картинка перед глазами расплывалась в разноцветные пятна, голову, кажется, сжали тиски, так что хотелось рыдать от боли, а по венам, Кларк это чувствовала и была уверена, бежала не кровь, а раскаленный свинец, но не смотря на огонь, текущий по жилам, ее трясла мелкая дрожь. Блондинка не могла сфокусироваться на лице предводительницв землян, но остро чувствовала ее удивление и смятение. – Кларк... – начала было Лекса, но продолжить не смогла. – Знаешь, что я хочу тебе сказать, – Кларк хотела, чтобы голос ее звучал грозно, но у нее вышло лишь тихо и беспомощно прошептать свой протест, – Ты, ты... Дальше продолжать она не могла: цветные пятна замелькали перед глазами в бешеном ритме, Кларк чувствовала, как медленно оседает на пол, а потом мир просто почернел – как будто кто-то щелкнул выключателем и лампочка, освещающая все вокруг, погасла. Лекса на секунду растерялась: сначала Кларк, шатаясь, заявляется к ней в палатку, потом начинает нести какой-то несвязный бред, а потом берет и лишается чувств. Лекса на секунду растерялась, но лишь на секунду. Подойдя к Кларк, безвольно раскинувшейся на полу, как тряпичная кукла, Лекса дотронулась до ее лба и сразу поняла, что у блондинки жар. Затем, осознав, что ситуация критическая, она уверенным шагом вышла из палатки и направилась к лекарям. Потом обмякшее тело Кларк перенесли в лазарет и два знахаря начали суетиться вокруг нее. ~ Два дня Кларк не приходила в себя и никак не реагировала на происходящее вокруг нее. Два дня Кларк лишь металась по кровати в бреду и тяжело, шумно дышала. Два дня Лекса сидела рядом с ней и понимала, что абсолютно бессильна. На третий день жар немного спал и Кларк перестала в агонии метаться по постели, пытаясь сбежать от своих собственных демонов, что терзали ее душу. Лекса продолжала сидеть рядом с блондинкой и наконец у нее появилась надежда на то, что все наладится. И эта надежда ей сейчас была необходима. На четвертый день Кларк пришла в себя и, обведя комнату затуманенным взором, попыталась сориентироваться где же она находится. Так до конца и не осознав свое местоположение, она собрала остатки сил в кулак и поднялась с постели, направившись к выходу, сильно пошатываясь и хватаясь руками за любую опору, которую она находила на своем пути. Потом, когда блондинке стало лучше, лекари удивлялись тому, как она вообще смогла встать с постели, не то, что идти. Лекса на секунду задремала, обессиленная тремя бессонными ночами и не сразу заметила, что Кларк решила сбежать. Только когда блондинка по неосторожности уронила на пол чашку с водой, стоявшую на столе, Лекса открыла глаза и в ту же секунду бросилась к девушке. Обессиленная, истощенная, измученная болезнью, Кларк все-таки не утратила свой боевой дух и когда командир попыталась ее остановить, пыталась бороться из последних сил. Сопротивляющуюся Кларк не так просто было усмирить. Лекса крепко обняла ее, так чтобы блондинка хоть немного успокоилась, и не смотря на сопротивление, повела к кровати. Как только Лекса уложила ее обратно в постель и укрыла одеялом, Кларк снова уснула тяжелым беспокойным сном, а она осталась рядом с ней и молча гладила по волосам, глядя на изнеможенное болезнью и недоеданием лицо девушки. На пятый день состояние Кларк резко улучшилось: жар спал и она наконец-то пришла в себя. Туман в ее разуме немного рассеялся. Она поняла где находится и явно не обрадовалась этому, но предпринимать новых попыток к бегству не стала. Лекса сидела рядом с ней, периодически заставляя пить нечто горькое из глубокой глиняной чашки, говоря, что это лекарство. Кларк не желала видеть и тем более разговаривать с командующей и притворялась спящей. Лекса видела затравленный взгляд Кларк полный ненависти и понимала, что блондинка не спит, но вида не подавала. Она даже отчасти понимала и принимала такое отношение к себе. Для нее было главное, что Кларк идет на поправку, а то что она чувствует к ней – не так уж важно. Лекса всегда будет любить ее и заботиться, даже если Кларк будет ее ненавидеть. На шестой день все симптомы болезни у Кларк практически исчезли: больше не было ни жара, ни головокружения, осталась только легкая слабость. Кларк упиралась и говорила, что уже в состоянии покинуть лагерь и, вообще, больше не желает находиться в лазарете. Вместо того, чтобы вернуться в лес, она только перебралась в палатку Лексы. Просто так ее никто не отпустит. Она лежала весь день на большой кровати, свернувшись клубочком и натянув одеяло до подбородка, размышляя над тем, как же продолжить разговор, который она начала шесть дней назад, но так и не смогла закончить из-за своей болезни. Острое желание высказать в лицо Лексе всю ненависть и отвращение, что скопилось в груди, немного поубавилось. Да и сами эти чувства – отвращение и ненависть немного поубавились. Кларк видела, как переживает и заботится о ней Лекса, делая все, что в ее силах. Так ничего и не решив, Кларк просто расслабилась, отключив все мысли. Она лежала, укрывшись теплой шкурой какого-то животного и прислушивались к шуму, который доносился из передней частей палатки. Кто-то постоянно приходил и уходил, Лекса отдавала кому-то приказы на языке землян, а те что-то отвечали в ответ и уходили прочь. Ближе к вечеру, когда солнце начало садиться, а его лучи уже не пробивались сквозь тонкий брезент палатки, Лекса зашла навестить Кларк. Блондинка проделала тот же самый трюк, что и в лазарете: прикинулась спящей. Она доверилась слуху и пыталась не выдать себя неосторожным движением или внезапным приступом кашля. Лекса тихо подошла к ней, с тихими стуком поставила что-то на прикроватную тумбочку и застыла, в упор глядя на Кларк. Девушка ощущала этот взгляд и с каждым мгновением ей было все сложнее играть роль спящей красавицы. Лекса не сделала ничего: ни погладила ее по голове, как делала это в лазарете, ни укрыла получше одеялом, она просто стояла и смотрела, отчего у Кларк непроизвольно по спине побежали мурашки. Дождавшись, когда командующая ушла, Кларк присела на кровати, массирую затекшую шею, и с облегчением выдохнула. Этот пытливый взгляд, внимательно исследующий каждый миллиметр ее тела, лишил Кларк доброй половины нервных клеток. Пытаясь успокоить сердце, бешено колотящееся в груди, девушка посмотрела на то, что принесла ей Лекса. Ужин. Девушка даже смотреть не могла на еду, хотя последний раз ей удалось поесть уже очень давно. Лишь в два глотка осушив чашку с водой, Кларк со стоном опустилась на подушки и сама не заметила, как уснула. Еще два дня Кларк ломала комедию, то притворяясь спящей, то слишком слабой и измученной, чтобы продолжить разговор. Лекса не хотела заставлять девушку продолжать беседу, хотя ей уже очень хотелось расставить все на свои места, но она молча ждала, когда небесная принцесса сама будет готова. На девятый день Лекса не выдержала. Войдя в комнату и присев на краешек кровати, командующая без лишних отступления спросила у Кларк: «Что ты тогда хотела мне сказать? Мне кажется, сейчас самое время продолжить...» Лекса застала девушку врасплох, потому что желание наговорить гадостей исчезло, а понимание того, что вообще нужно сказать еще не пришло. Кларк пробормотала нечто нечленораздельное о том, что это были глупости, которые пришли в ее больной разум вместе с жаром, искренне поблагодарила за помощь и попросила дать ей разрешение на то, чтобы покинуть лагерь. – Ты напугала меня, – Лекса остановилась и пристально всмотрелась в глаза Кларк, – Так что я не отпущу тебя, пока ты полностью не поправишься. Если тебе будет легче, представь, что это твоя благодарность моим лекарям. Кларк не хочет показаться неблагодарной, но все таки возмущается. Ей никто не вправе запрещать и приказывать. Она свободна: идет и делает, что хочет. Но Лекса, видимо, исключение из этих правил. Лексе же впервые хочется дать несносной девчонке хороший подзатыльник, чтобы выбить из головы все ее глупые мысли, а потом обнять, чтобы до Кларк наконец-то дошло, как она важна для нее. Но позволить себе такое она не может и, чтобы не было соблазна, она поднимается с кровати и уходит прочь, но Кларк ее останавливает. – Останься со мной, пожалуйста, – она говорит это робко и неуверенно, что вызывает у Лексы улыбку. Она возвращается и садится на кровать. Кларк сейчас такая милая и беззащитная: лежит под теплым одеялом, свернувшись клубочком, и смотрит на Лексу растерянным взглядом. Неловкость висит в воздухе удушливым маревом и давит на девушек, грозясь раздавить этим нарастающим напряжением. Первая ломается Кларк и пытается разрядить эту самую неловкость, осторожно взяв Лексу за руку. Она несильно тянет ее на себя, заставляя прилечь. Лекса напрягается, но покорно ложится. Их лица совсем близко и Кларк чувствует, как краснеет. Она вглядывается в глаза девушки, что лежит всего в нескольких сантиметрах от нее, пытаясь понять о чем та думает, но у нее не получается. Зеленые глаза пристально изучают ее и Кларк становится не по себе. Она отводит взгляд и неожиданно для самой себя говорит: – Мне было очень сложно. Кларк тут же жалеет о сказанном. Она сильная, она не имеет права жаловаться. А тут такое. «Мне было сложно,» – ее никто не заставлял покидать свой лагерь, она сама решила. – Я знаю, – Лекса вздыхает и тоже отводит взгляд. Плотину прорывает. Кларк начинает нести всякий бред, рассказывать обо все – о чем думала, что чувствовала за эти полтора месяца. Здравый рассудок пытается достучаться до хозяйки, но Кларк впервые за долгое время отдает предпочтение сердцу, а не разуму. Она говорит тихо, быстро и половина фраз тонет в протяжных вздохах. Кларк лежит, уткнувшись носом в ладонь Лексы, теплую, чуть мозолистую, и чувствует себя счастливой и опустошенной одновременно. То, что сидело внутри и терзало ее, наконец выплеснулось наружу. Они проговорили всю ночь напролет. Хотя, точнее сказать, говорила только Кларк – много быстро и бессвязно, перескакивая с одной мысли на другую, а Лекса лишь слушала, поглаживая ее по волосам. На десятый день все налаживается. Кларк, счастливая и умиротворенная, засыпает после долгой ночи откровений, а Лекса весь день занимается военными делами, мечтая о том, чтобы поскорее вернуться к Кларк. На десятый день все труды и старания Лексы вознаграждаются. Кларк благодарна ей: за помощь, за заботу, за то, что выслушала весь ее бред, не перебирая. И ей хочется показать ей насколько она благодарна. Когда Лекса приходит к Кларк на закате и ложиться рядом с ней, как в прошлый раз, блондинка не раздумывает, а пользуется их близостью и целует предводительницу землян. Сначала медленно и нежно, затем более грубо и страстно. Она готова. Она вновь обрела себя. Она знает чего хочет – она хочет принадлежать Лексе. Лекса не верит в происходящее. Ей кажется, что еще мгновение и Кларк оттолкнет ее. Но Кларк не отталкивает, наоборот, прижимается к ней как можно ближе. Лекса чувствует, что Кларк готова. Она слишком долго усмиряла свои желания, чтобы не воспользоваться шансом, который ей выпал. Девушка не спеша стянула с блондинки футболку и осторожно, с нежностью начала прокладывать дорожку поцелуев от шеи к животу. Кларк всегда была хрупкой и Лекса боялась, когда обнимала ее впервые, но сейчас Кларк казалась особенно хрупкой – истощение оставило на ее теле заметный, но совсем не уродливый след. Сейчас Кларк была фарфоровой статуэткой, которая может рассыпаться на тысячи кусочков от одного неосторожного движения. Лекса осторожно поцеловала выпирающие ключицы, пробежав по ними кончиками пальцев, и спустилась вниз, к груди. Она коснулся кончикам языка ее соска, провела им по ореолу. Кларк вздрогнула и стон сорвался с ее губ. Затем Лекса переключилась на второй сосок, проделывая те же самые действия. Закончив ласкать грудь, она провела кончиком языка вниз, по животу, заставляя Кларк выгнуться от нахлынувшего на нее возбуждения. Лекса не спешила. Ей нравилось то, как Кларк мучается и извивается в ее руках. Как наслаждается и с вожделением ожидает каждого нового ее прикосновения. Как закусывает губу, сдерживая стоны. Как смотрит на нее из-под полуопущенных век. Лекса начинает рисовать замысловатые узоры на бедре Кларк, иногда как бы случайно касаясь самых чувственных мест, заставляя девушку вздрагивать снова и снова. Кларк уже вся извилась от сладких пыток, но Лексе не хотелось торопить события, да и не заслужила эта несносная блондинка полного удовлетворения. Пусть помучается так же, как мучилась она, когда видела ее затравленный взгляд и притворство. Последний раз выводя причудливый зигзаг на нежной коже Кларк, Лекса поднялась вверх, нежно поцеловала Кларк в губы и обняла ее, прижимаясь грудью к ее спине. – Спокойной ночи, – Лекса хитро улыбнулась, – Сладких снов, принцесса. Кларк издала разочарованный стон и легонько ударила девушку острым локтем, но ничего не сказала. Она понимала, что Лекса хочет ее проучить. Она заслужила это... В объятиях Лексы было тепло и уютно и Кларк, не смотря на то, что была довольно возбуждена и вдобавок обижена, задремала. Лексе же не спалось. Она лежала, уткнувшись носом в плечо блондинки и слушала ее размеренное дыхание. Десять дней. Эти десять дней полностью изменили ее жизнь. За эти десять дней она пережила страх за любимого человека, горькое чувство обиды за то, что ее ненавидят, и абсолютное счастье – Кларк наконец принадлежит только ей. У них было десять дней, чтобы навсегда выбросить все обиды и обрести друг друга. И эти десять дней стали небольшим шагом. Шагом к чему-то большему.