Спрятать

Руки дрожали. Фуджи поднес ладони к лицу, пытаясь разглядеть линии на них, но, кажется, что все стерлось и утекло вместе с мылом и водой куда-то в канализацию. Остался только трепет мышц где-то глубоко под кожей, мелкая едва заметная дрожь. Дрожь, которая останется с Фуджи навсегда и которая еще недавно была биением чужой жизни. Фуджи любил людей. И больше всего любил, чтобы они всегда были рядом с ним. Впрочем, он никогда не требовал невозможного и вполне мог довольствоваться частью. Даже малой. Все началось во время игры с Фудомине. Как в замедленной съемке Фуджи следил за полетом мяча, который, он знал точно, ему не отбить. А за мячом, на расстоянии миллиона световых лет, стоял тот, кто послал его. Ничего примечательного, обычный школьник, но Фуджи было достаточно вот этого летящего к нему мяча. Тогда он впервые почувствовал желание обладать. Желание удержать. Привязать к себе. На возникшего из ниоткуда Кавамуру Фуджи обратил внимание только через вечность и лишь потому, что понял еще одну грань нового желания. Спрятать. — Вы слышали, что случилось в Фудомине? — Про того парня, да? Как же его… — Он еще ведь играл с Фуджи и Кавамурой? Кошмарная история! — Неудивительно, что команда снялась с соревнований. Страшно представить, что такое вообще возможно! Фуджи слушал перешептывания и улыбался чуть серьезнее, чем обычно. Он снова переживал в деталях все, что произошло, и хотел бы сохранить эти воспоминания на всю жизнь. Они были так же драгоценны, как и результат. Это было сложно. Сложнее, чем Фуджи представлял, но легче, чем опасался. Исида довольно быстро понял, что тень, следующая за ним, — живая. Фуджи это понравилось, он не сомневался, что объект его внимания будет достойным. Не противником, нет, просто — достойным. Сначала Фуджи думал, что ему бы хватило чего-то простого, незаметного. Пряди волос или обрезков ногтей. Но в темноте пустой аллеи он понял — этого будет бесконечно мало. Потом он оказался за спиной Исиды, и память превратилась в картинки. Вот — Исида начинает поворачиваться, чтобы взглянуть, кто следует за ним. Вот — Фуджи уже совсем близко, от запаха пота и страха Исиды кружится голова, но отвлекаться сейчас нельзя. Следующая картинка: блеск — откуда свет? — стали, всего мгновение. На следующей картинке сталь уже темно-красного цвета, и Фуджи готов закричать вместе с Исидой, ощущая его теплую кровь на пальцах. Крик был коротким, едва слышным, и с криком закончилось дыхание. С этого мгновения время как будто вернуло себе скорость, и картинки снова стали подвижными. Прежде Фуджи никогда не приходилось убивать живое существо, а теперь он не понимал, почему это — первый раз. Он присел рядом с Исидой, закрыл его глаза. В темноте казалось, что тот устал и прилег отдохнуть, и Фуджи улыбался, думая, как все получилось красиво. Потом аккуратно примерился к правой руке, той самой, которая была источником вдохновения и вожделенной добычей. Ему достаточно было одной лишь мышцы, той, что превратила полет теннисного мяча в произведение искусства. Кожа разошлась под острым ножом, обнажая плоть с белыми пятнами кости, и Фуджи поблагодарил небо за анатомический манекен в классе биологии – он был почти уверен, что и как резать. И вот теперь Фуджи слушал пересуды о зверском нападении на школьника, обещал родителям, что будет осторожен по вечерам, и понимал, что в его собственной команде нет ни одного человека, который бы действительно привлек его внимание. Все они, конечно, по-своему были интересны, но Фуджи знал их, казалось, целую вечность и никто не вызывал у него того же самого удивления и этого теплого, разливающегося по всему телу желания. Сохранить. Только для себя. В следующий раз это чувство посетило его во время игры с Хигой на Национальных. То ли потому, что настроение было подходящим, а игра давно переросла обычный азарт соревнования. То ли потому, что Фуджи не мог не признать очарования того, кто противопоставил ему что-то стоящее. Хиракоба с первого взгляда показался куда более интересным материалом, чем Исида. Его, без сомнений, нужно было оставить себе. Спрятать. На этот раз работа вышла грязнее, Хиракоба отчаянно сопротивлялся. Фуджи не понимал почему, но ему было приятно это короткое сражение, когда кровь кипела в жилах, дыхание рвало легкие и сердце почти останавливалось от возбуждения. Нож вошел в живот Хиракобы с вязким хлюпаньем, которое очень хорошо было слышно в тишине. Хиракоба не проронил ни звука. Разглядывая его успокоившееся тело, Фуджи решил, что на этот раз возьмет себе пальцы. Те самые, которые сжимали ракетку так странно и превращали теннисную игру в войну. Осторожно он примерился к фаланге указательного пальца, с силой взмахнул ножом, а потом несколько долгих мгновений рассматривал отсеченную еще теплую плоть и задумчиво улыбался. — Ужас! — Говорят, это какой-то псих. — Да уж не иначе. Кому еще может понадобиться делать такое?! — Куда полиция смотрит? И что будет теперь с чемпионатом? Чемпионат отменили. Это было обидно, но Фуджи думал, что так даже лучше. Члены его команды были совершенно раздавлены, о каком стремлении к победе может идти речь? И все же судьба свела его с Шираиши тем же летом. Обычная тренировочная игра. «В память», — говорили они. Фуджи усмехался тихо. По его мнению, память должна была быть более осязаемой. А потом он вышел на корт и уже через несколько мячей понял — Шираиши будет украшением его скромной коллекции. Потому что в нем было все, что Фуджи искал и лишь отчасти находил в других. Уверенность. Сила духа и тела. Красота движений. Шираиши был идеален — не только его теннис, всё, каждая черта. Его необходимо было спрятать от чужих глаз. Сохранить. — Значит, это ты? Первый раз Фуджи растерялся. Вокруг было темно, и лица Шираиши нельзя было разглядеть, но по голосу казалось, что он улыбается. — Не ожидал. Честно. Только, знаешь, когда мы сегодня играли, почувствовал что-то такое. Как будто ты смотришь на меня, как на бабочку, — голос Шираиши звучал тихо и спокойно. Фуджи ощутил, что сердце его бьется все сильнее и сильнее. — Бабочку? — Да. Как коллекционер, который видит редкий экземпляр и думает не о том, что она прекрасна, пока жива, а о том, как она будет прекрасна, когда окажется приколотой булавкой за стеклом. Одна из многих в его собрании. — Ты станешь жемчужиной. Шираиши тихо хмыкнул, и Фуджи подошел еще ближе, чтобы видеть его. Так близко, что ощутил его дыхание и тепло его тела. И услышал биение его сердца — в этом он не сомневался. Но в следующий миг Шираиши двинулся неуловимо, и Фуджи вдруг почувствовал что-то новое, непредвиденное. Приложил руку к животу, которого только что коснулся пальцами Шираиши. Тепло, влажно. Красное. И горячий шепот над самым ухом. — Ты тоже. Фуджи улыбнулся. Если и его самого можно спрятать, тогда все в порядке.