Герцогиня д'Аффексьёнь

      Последние дни августа выдались теплыми, но не жаркими. Вечерняя и утренняя прохлада скорее была свойственна осени, нежели лету, однако же днем не приходилось изнывать от жары, что несомненно радовало Розали. Любящая бывать на свежем воздухе, она нередко порывалась совершать моцион. Как правило она предпочитала бывать в компании с кем-то, даже если это были собственные фрейлины. Отношения между ними имели характер приятельских, добрых, однако принцесса не отказалась бы видеть подле себя Филиппа Дювиньо, да только о его местонахождение не знал даже его собственный камердинер. Розали расстроилась, но лишь отчасти, в конце концов ничто не мешало ей насладиться последними летними деньками в обществе кого-то другого. Таким образом она познакомилась с Офелией. Визит к итанийской принцессе был совершен намеренно, из любопытства.       Офелия в очередной раз впала в изумление от такого интереса к собственной персоне. Казалось бы, в Жуале о ней должны были думать меньше, чем при дворе отца, однако все вышло наоборот: в Жуале с ней искали общения, в отцовской резиденции Гияччи на нее не обращали внимания, если только дело не касалось измывательств брата и злости короля, которую он неизменно выплескивал на дочь, считая ее недостойной чего-либо лучшего. Это, определенно, настораживало, однако принцесса не была настроена к Розали столь враждебно, сколько могла бы, исходя из того смятения, каковое у нее вызывало всякое новое знакомство с местными обитателями. Она их сторонилась, предпочитая, когда уж желание совершить променад вело ее в парки и сады Жуаля, стороной обходить незнакомых ей людей, то есть, практически всех. Иногда же она настолько сильно погружалась в собственные мысли, что можно сказать, не замечала никого кругом, тогда ей было проще в том отношении, что она хотя бы не испытывала волнения от встречи с незнакомцами, однако же была печальна почти всегда, потому как мысли ее были отнюдь не светлыми. Офелия в размышлениях возвращалась то в Гияччи к надменному и гневливому отцу, то в Сафоджу в замок тетушки Летеции, либо же на морской берег, по которому она ступала, желая обрести покой в морской пучине; но в калейдоскопе этих мыслей раз за разом всплывали воспоминания о человеке, вызывающем непонятные, однако же мощные по своей силе чувства. Они ввергали в беспокойство, взывали к буре эмоций, настолько различных по своей природе, что такие душевные волнения не оставались незамеченными. Речь об Анриетте. Коль скоро этот человек являлся, как казалось самой Офелии, главным звеном цепи в событиях последнего месяца ее жизни, она думала о нем чаще, чем положено. В этом крылась причина, по которой другие люди, даже если они и связаны с герцогиней д’Аффексьёнь кровным родством, не вызывали столь бурных эмоций своим внезапным появлением. Они не были виной ее «заточения» в Жуале. Они даже вызывали ее интерес — чувство хорошо знакомое, и оттого принятое без всякого сопротивления. Что до Розали, то принцессе, пожалуй, даже было в умеренной степени в радость познакомиться со сверстницей, к тому же, племянница Анриетты выглядела безобидной, и если бы только Офелия могла слышать, некогда произнесенное устами Жозефа: «Мой ангел», употребленное по отношению к дочери, принцесса непременно бы согласилась с этим утверждением, настолько радушной была Розали. И видимо, то была основная причина, по которой Офелия без лишних раздумий согласилась провести с ней время.       Розали все расспрашивала Офелию об Итании, когда они шли по одной из садовых дорожек, окаймленной с двух сторон кустами расцветшей гортензии. Принцесса рассказывала о своей жизни в родной стране, чувствуя при этом и тоску, и облегчение одновременно. Тоску от мрака и света прошедших дней, — и первого было намного больше, — облегчение от возможности рассказать все то, что раньше тяжким грузом лежало на душе.       — Так Вы не хотели замуж за антильского принца? — сочувственно спросила Розали, когда рассказ дошел до намерений Альберто IV выдать свою дочь замуж.       — А Вы бы хотели?       — Ни в коем случае! — голос Розали казался испуганным. Сама она не то чтобы размышляла о том, что когда-то и ей скажут о заключении династического брака между ней и каким-нибудь принцем или же состоявшимся королем. Такие мысли были бы для нее тягостными, и если когда, по случайности, возникали в ее светлой головке, то всякий раз неизменно ввергали в ужас. Если в детстве такие мечты еще имели место, то с тех самых пор, как она прикипела к Филиппу Дювиньо, отдав ему свое сердечко, то мысли о браке с кем-либо кроме него, не вызывали приятных чувств. Но и за него она не могла выйти замуж. В глубине души зная, что отец никогда не одобрил бы такого мезальянса, Розали предпочитала не думать об этом. Она лишь наслаждалась своей нежной любовью, едва ли притязая на что-то большее.       — Значит Вы должны меня понять, — Офелия лишь пожала плечами, будто бы говоря о чем-то само собой разумеющемся.       — Конечно! Я в состоянии понять Ваше отчаяние, — оживленно говорила Розали, сочувствуя несчастной. Офелия успела рассказать достаточно, чтобы проникнуться ее печалью. — И все же хорошо, что Вы не довершили начатое. Это было бы ужасно, — она схватила ладонь Офелии и ободряюще сжала. Будучи натурой чувствительной, Розали воспринимала все близко к сердцу. Кроме того, после недолгого но весьма душевного разговора она прониклась дружеской симпатией к Офелии.       — Не ужасней, чем свадьба с Георгом.       — Все же хорошо, что тетушка привезла Вас сюда. Так Вас точно ни за кого не выдадут.       Офелия, стоило ей только понять, что речь идет об Анриетте, невольно обратилась к воспоминаниям о ней. Герцогиня вновь предстала перед ее глазами. Серьезная, непреклонная; такая, какой она явилась перед ней в первый день их знакомства. Тогда Офелия ударила ее по больной ноге, но так никому и не созналась, что позднее, умерив пыл, она испытала чувства стыда за свой поступок. Однако же позднее, когда они уезжали из Сафоджы, Офелия, под властью сильных эмоций, взывающих к протесту, порывалась провернуть это вновь, но тщетно. Ее привезли в Аффексьёнь. Там Офелия провела несколько дней. Анриетта все пыталась заручиться добрыми отношениями с ней, да только Офелиия была непреклонна в своем напускном презрении, в тремя, как сама герцогиня, прогнав серьезность с лица, призвала на ее место ироничную улыбку, подкрепленную весьма острыми, но тем нее менее не обидными словами. Так было до самого подъезда к Жуалю, пока Анриетта по неведомым причинам не обзавелась дурным настроением. В тот день Офелия дважды видела герцогиню в разных состояниях. Утром раздражение, вечером — необъяснимую стеснительность в выражениях и наконец полное спокойствие, располагающее к разговору по душам. Тогда-то и состоялся откровенный монолог, который теперь вызывал и чувство стыда, и непонятное чувство злости. Сокрушаясь из-за того, что возможно, рассказала о себе лишнее человеку, с которым намеренно не искала тесных связей, принцесса раз за разом прокручивала в голове события того вечера. Ее одолевало противоречие, заключающееся в том, что разумом ей не хотелось более пересекаться с Анриеттой, но душой она жаждала встречи с ней. Однако же эта самая душа, повинуясь страху перед неизвестным взывала к соблюдению видимости неприязни к обозначенной персоне. Последнее подтолкнуло сказать следующее:       — Лучше бы я с ней вовсе не пересекалась.       — Чем же Анри так не понравилась Вам? — Розали посмотрела на Офелию и с удивлением, и с обидой. Последнее было вызвано той привязанностью, которая вынуждает воспринимать всякие оскорбления в адрес любимого — в широком смысле слова — человека близко к сердцу и чуть ли не на свой счет.       — Думаю, Вы бы тоже не питали любви к человеку, который увез Вас из родной страны, — и вновь Офелия ощущала внутреннее противоречие. Все ее нутро стремилось опровергнуть сказанное, но она упорно следовала по пути отторжения, видимо, полагая, что так будет лучше для нее самой.       — И все же мне кажется, Вы не справедливы к Анри, — Розали опечалено вздохнула. — Я знаю ее сколько себя помню, и уверена, что она не причинила бы Вам зла намеренно. А то, что Вас увезли… Анри поступала лишь по повелению короля, — в последнем Розали солгала, но не столько из злого умысла, сколько по незнанию реального положения дел. Инициатива изначально принадлежала Максимилиану, Анриетта с ним согласилась, а Жозеф лишь принял сам факт и думал, как бы извлечь выгоду из столь удачного случая.       — В одном Вы правы. Первым в гости пожаловал маршал. Именно он сказал, что я его пленница. Его и Вашего отца, — нехотя призналась Офелия.       — Вот видите. Не вините во всем Анри. К тому же, я уверена, что как только мой отец договориться с Вашим, Вы вернетесь обратно. А пока что я предлагаю Вам свою дружбу.       Офелия охотно принимала последнее, но с первым едва ли хотела мириться. Она оказалась в тупике. Возвращаться в Итанию ей не хотелось, хоть тоска по родине ее и одолевала, но и оставаться здесь в Жуале она вряд ли желала, но только лишь разумом, потому как в глубине души уже начинала привыкать к месту своего «заточения», однако требовалось время, чтобы принять существенные изменения и разумом, и сердцем. А пока принцесса находилась в сильном смятении, порожденном нескончаемыми противоречиями между мыслями и желаниями.       — Кажется, Вы не очень-то и хотите возвращаться домой, — проницательно заметила Розали, расценив реакцию Офелиии ровно так, как и следовало. Хмурый вид, подкрепленный задумчивым молчанием говорил сам за себя, выдавая истинные желания, доступные, однако, не всякому взгляду. Но Розали хватило врожденной прозорливости, чтобы их угадать.       И вновь Офелия чувствовала нечто странное. Что-то из самых глубин громким гласом выражало свое согласие с озвученной догадкой, но разум вновь стремился опротестовать неугодные ему заявления. Однако же в этот раз принцессе хватило сил это противоречие разрешить, сознавшись себе, что и в самом деле ее тоска по родине — это одно, а желание на нее вернуться — другое, и последнее имеет не столь выраженные очертания, ибо душа уже верно знает, что раз не было там счастья ранее, то не будет и впредь, а значит и мечты о возвращении пустые. Так быть может ее место здесь — в Жуале? Коль скоро с ней так приветливы, почему бы и не принять тот факт, что место это оказалось многим приятней отцовского дворца и, пожалуй что, даже лучше замка тетушки Летеции? Такие размышления казались крамольными самой Офелии, однако она не посмела соврать себе в том, что в Жуале, по крайней мере открыто, к ней никто не враждебен, но привыкнуть столь быстро к новому месту было не так уж просто. Однако же ей предлагали в том помощь, обещая свою дружбу, в искренности которой сомневаться не приходилось. Розали не представляла из себя угрозы, как и Базиль с Антуаном. Офелия верно угадывала в них светлых людей, не способных на подлости. Быть может, не будь принцесса в столь сильном отчаянии, она бы проявила большую настороженность и поостереглась бы доверяться сторонним людям, но отчаяние ее было сильно, и она доверялась людям охотней, чем следовало бы. Впрочем, в случае с Розали, как и с Базилем, это было крайне удачно. Излишняя осторожность могла бы привести к нежелательной замкнутости, готовой обречь на полное одиночество.       — Быть может, — тихо ответила Офелия, не то в глубокой задумчивости, не то в желании быть неуслышанной.       — Тогда не будь так грустны, — Розали вновь ободряюще сжала ладонь принцессы и улыбнулась. — В Жуале Вам только рады. Ну а мы с Вами, уверена, подружимся.       Она уже была расположена к Офелии и ничуть не собиралась отступиться от намерения обзавестись с ней добрыми отношениями. Как малое дитя Розали радовалась чему-то новому. Сама же Офелия, вопреки своей настороженности, ощущала некоторое облегчение. В конце концов новое знакомство хоть сколько-нибудь да отвлекало от мрачных дум, особенно, когда Розали принялась в ответ делиться историями из своей жизни. Определенно Офелия сравнивала их судьбы. Такие различные на первый взгляд, они все же были схожи в одной значительной детали: обеих обременял статус. Быть дочерью короля, значит — иметь ряд ограничений в самой своей свободе. Впрочем, Офелия в данный момент была склонна видеть лишь различия, а они были колоссальными. Розали имела счастье быть любимой дочерью и племянницей. Детство ее было беззаботным, впрочем, и юность едва ли была обременена сильными переживаниями, ведущими во мрак уныния. И Офелия ей завидовала. Но завидовала по-доброму, и если желала оказаться на месте Розали, то точно без злой мысли поменяться судьбами. Она лишь внимательно слушала, и чем больше узнавала о своей новой знакомой, тем крепче становилась мысль, обретавшая форму сильной надежды, что в Жуале ее жизнь и впрямь может измениться в лучшую сторону.       Розали охотно делилась радостными и, на свой взгляд, интересными моментами своей жизни, и не редко в ее воспоминаниях мелькал человек, который вызывал у Офелии особые чувства. Все еще приходя в замешательство и не имея возможности верно растолковать неизведанные императивы собственного сердца, она даже в какой-то момент обзавелась странным для себя желанием узнать побольше и о причине своего душевного беспокойства — об Анриетте. Потому она все так же не перебивала, но задавала уточняющие вопросы, когда Розали умалчивала о том, что ей — Офелии — было бы интересно узнать.       — Я знаю, Вы не очень дружелюбно настроены к Анри, — припомнила Розали, рассказывая очередную историю. — Но я все детство провела с ней. И для меня это очень важный человек. Надеюсь, и Вы когда-нибудь полюбите ее, уж если не так сильно, как я, то хоть сколько-нибудь. Не успела Офелия отреагировать на ее слова, как Розали призвала ее к молчанию:       — Прошу Вас, пока не говорите ничего, — она замерла на месте и подняла вверх указательный палец, при этом смотря на перекресток аллей. Слева доносился мужской голос, но Офелия не видела его обладателя, пока он не вышел к перекрестку. Это был тот самый молодой человек с повязкой на глазу, которого она видела в вечер, проведенный с королевой в игральном салоне. Как и тогда, он был в компании Анриетты.       И вновь Офелия ощущала это странное чувство, глядя на нее. Сердце будто бы забилось быстрее, но она все так же была далека от принятия того, что разум уже признавал, но упорно отрицал в угоду стремлению вести себя излюбленным манером. Их взгляды пересеклись, когда герцогиня, заметив принцесс, остановилась сама.       — Вот так встреча, — сказала она, смотря на Офелию. На миг на ее губах появилась легкая улыбка, как тут же исчезла, уступая место спокойствию.       — Действительно. Никак не ожидала, — тихо произнесла Офелия.       — Я смотрю, Вы подружились с Розали, — Анриетта вновь улыбнулась, на этот раз уже не пытаясь подавить радостную эмоцию. — Мне это по душе. Надеюсь, хоть она поможет Вам чувствовать себя здесь лучше, — было что-то горестное в последнем выражении. И даже улыбка казалась не столь радостной, какой была изначально. Анриетта определенно желала наилучшего для Офелия, но четко помнила, что принцесса при последнем их разговоре — а было это более двух недель назад — небрежно оттолкнула ее и убежала по бог весь каким причинам. Но стоит ли так унывать, когда она вновь видит ее и может статься, что в этот раз или в последующий, Офелия, доверив некогда тайны своих мрачных настроений, позволит ей привнести в собственную жизнь что-то лучшее, будь то хотя бы просто добрые приятельские отношения? Надежда, прорвавшись сквозь тревоги последних недель, вновь заняла свою место. Неизвестно, сколь долго она собиралась занимать законный трон, но приободрить Анриетту все же смогла.       — Полагаюсь на то же, — все так же тихо, однако уверенно говорила Офелия. Она смотрела на герцогиню не то с интересом, не то с вызовом. Но чем бы это ни было, оно придавало взгляду принцессы дерзости, и она раззадоривала Анриетту только больше.       — Прекрасно, — ответила она.       — Ты не хочешь представить Офелии своих друзей? — Розали вопросительно приподняла бровь, смотря на Филипа с задорной улыбкой.       — Ах, конечно! — Анриетта развела руками, а затем хлопнула в ладони. — Позвольте, мой друг Филипп Дювиньо, — она опустила руку на плечо приятеля. Он плохо понимал итанийский, но это не помешало ему отвесить задорный поклон принцессе и широко улыбнуться в приветствии. — Но лучше Вам о нем расскажет Розали, — герцогиня не удержалась от того, чтобы выкинуть эту шутку, точно зная, что племянница засмущается.       — Тетушка, — с напускным недовольством сказала Розали. Щеки ее налились румянцем от смущения, и она готова была все так же деланно сокрушаться из-за доброго смеха Анриетты. — Ну, я это так Вам не оставляю.       — Будем считать, что ты отомстила мне своей «тетушкой», — на последнем слове герцогиня передразнила племянницу, а после обратила взор на еще одного своего спутника, которого Розали несомненно узнала. — А этот благородный господин Рафаэль Дюбуа, — Анриетта уже не позволяла себе панибратского удара по плечу, но обходилась в меру почтительно с тем, кого представляла.       — Рада видеть Вас Рафаэль, — Розали сделала легкий приятельский книксен и улыбнулась принцу Дюбуа.       — Так Вы знакомы? — Анриетта перевела недоумевающий взгляд с Рафаэля на племянницу.       — Да, я познакомилась с ним благодаря одной девушке на свадьбе. Как там поживает Фелисетт? — Розали искренне интересовалась свой знакомой. Периодически они обменивались письмами. Но ничего сугубо личного в них не было. Принцесса отлично понимала, что в силу своей слепоты Фелисетт не в состоянии читать и писать сама, а значит кто-то читает ей и пишет под ее диктовку. Знала она и то, что Фелисетт ныне живет в Пуасси у Рафаэля, однако новость, сказанная Рафаэлем смогла ее приятно удивить.       — Хочется думать, что прекрасно. По крайней мере я вижу ее счастливой. Особенно с тех пор, как мы поженились, — Рафаэль тепло улыбнулся. Он учтиво отвечал принцессе, но думал о Фелисетт.       — Как? Вы женаты? — в сильном, однако же приятном изумлении спросила Розали.       — Вот уже как три дня. Я привез Вам от нее письмо, но, видимо, лакей, которого я с ним отправил к Вам запоздал и Вы уже вышли на прогулку. Рафаэль весь сиял от счастья недавно свершенного брака. Рада была за своих знакомых и Розали, но она, переведя взгляд на Филиппа, заметила его улыбку с нотками грусти. Она верно угадывала, чем он расстроен. Ему бы самому хотелось иметь волю в чувствах, как Рафаэлю, да только он не смел и говорить о том. Он бы женился, но не мог. Увы, происхождение его было не тем. Будь бы Фидипп, как Дюбуа, принцем крови, быть может тогда он смел бы притязать на руку принцессы. Но, увы, он был всего лишь сыном барона, пусть и состоятельного. Это тяготило, однако не в той степени, чтобы поддаться унынию. В конце концов, Филипп любил и сам был любим; в том состояло его счастье, и он бы ни за что от него не отказался.       — Как же я рада за вас, — сказала Розали, вновь смотря на Рафаэля. — Передайте Фелисетт мои поздравления. Думаю, она счастлива не меньше Вашего.       — Непременно передам.       — И вот еще. Я хотела бы по возможности с ней увидеться. Было бы славно, если бы Вы ее привезли. К слову, — Розали встрепенулась, вспомнив нечто для нее важно. — У Анри будет день рождения в начале сентября. Вот вам и повод приехать. Ты же не против? — она с хитринкой посмотрела на тетушку, точно зная, что она не откажет, тем более, раз она уже имеет знакомство с Рафаэлем Дюбуа и сама представила его Офелии.       — Что ж, Рафаэль. И впрямь простите мою забывчивость, — Анриетта развела руками. — Приезжайте вместе с женой. Буду рада Вас видеть.       — Премного благодарен, — учтиво ответил Рафаэль.       — Впрочем… — задумчиво протянула Анриетта. — У меня есть к Вам один серьезный разговор. Потому сейчас мы пойдем своим путем, а принцессы — своим. Рада была повидаться, — сказала она, обращая улыбку к Офелии.       Итанийская принцесса не ответила ничего, да и не требовалось, так как герцогиня уже отвернулась и свернула на дорожку, что находилась справа.       Анриетта, тяжело вздохнула, оглянувшись тогда, когда принцессы свернули в ту аллею, из которой они сами вышли. Она видела лишь их спины, но вдруг, обернулась и Офелия. Встреча взглядов была недолгой, принцесса отвернулась первой. Тогда герцогиня вновь вздохнула, но уже не так тяжко.       — А вот она и причина пространных разговоров про безответность чувств, — с усмешкой подметил Филипп и тут же получил несильный удар локтем в бок. — Ай! Зачем же так? Я всего лишь сказал правду.       — Какой ты наблюдательный, когда не нужно, — деланно возмутилась герцогиня.       — Ни в чем тебе не уступаю. Ты тоже крайне тактична, когда мы пересекаемая с Розали.       — Черт, — после недолгих раздумий произнесла Анриетта. — А ведь прав, подлец.       — Это я-то подлец? — с наигранным удивлением вопросил Филипп. — Вот уж извольте. Одни орден обещают, а другие в подлецы записывают. Рафаэль, пользуясь случаем, прошу Вас быть моим секундантом. Я глубоко оскорблен. Нас с ней рассудит только дуэль.       — Не уж-то научился стрелять? — подколола друга Анриетта.       — Еще как, — Филипп поднял указательный палец.       — А в глазу у тебя чья пуля застряла: своя или вражеская?       — Ах, так! — теперь Филипп изображал возмущение. — Ваше Высочество изволили порочить героически сражавшегося друга. Ну тут точно только дуэль. Второго удара шпагой ты точно не перенесешь. Так что готовь извинения.       — Вот еще что, — усмехнулась Анриетта. — Не дождешься.       — Какую там руку тебе Феликс де Катель оцарапал? Правую? Ну так готовь левую.       — Рафаэль, Вы видите, на мою честь покушаются. Не будьте равнодушны, рассудите нас по справедливости.       Принц Дюбуа при всей своей серьезности все же смог позабавиться с Анриетты и Филиппа. Однако же для него стало открытием, что герцогиня позволяет кому-то так, как сказали бы придворные снобы, панибратски общаться с собой. Он никогда ранее не пересекался с двоюродной сестрой до того самого вечера, как она не влезла в драку на шпагах с Феликсом де Кателем. Еще тогда он начал подозревать кто перед ним, но сегодня, получив заранее приглашение в Жуаль, точно в том убедился. Едва ли поводом для удивления послужила сама персона, представившаяся как герцогиня д’Аффесьёнь, но факт того, что кто-то из нынешних Дезиров и впрямь не забывает о благодарности смог изумить. Привыкший к неблагодарности эгоистичного и самовлюбленного Шарля, Рафаэль и не надеялся, что другие представители дома Дезиров окажутся более благородными, хотя и знал по слухам, что все они очень разные, однако же своевольные, за исключением Жозефа. Но не россказни о короле волновали в этот момент принца Дюбуа, а Анриетта. Точнее сказать ее стремление выразить свою благодарность за столь — по мнению самого Рафаэля — несущественный поступок с его стороны. Он всего лишь вступился, повинуясь долгу и собственному стремлению помочь тогда, когда обнаружил это уместным и нужным, а его уже стремились ввести в свой круг общения.       Теперь же Рафаэль лишний раз убеждался, что Анриетта вовсе не чванлива, и кроме того наблюдал, как она легко и просто общается с тем, кого зовет своим другом; как забавляется и шутит, совсем не вспоминая о том, что ей по титулу положено чопорное послушание и почтение со стороны прочих. Она была собой даже при посторонних, что явно указывало на факт того, что у них с Рафаэлем сложатся хорошие взаимоотношения. Они вдвоем не любили чопорности и жеманства, и это из роднило. Более того, обстановка располагала Рафаэля к Анриетте, и он ничуть не противился тому, что она встретила его именно в компании своего друга. Да и сам Филипп очевидно симпатизировал принцу, как хороший товарищ, с которым ему было о чем поговорить. Они втроем неплохо проводили время, и Рафаэль уже совсем позабыл о том напряжении, которое испытывал по дороге в Жуаль.       — Стало быть вы оба виноваты, — ответил он на просьбу герцогини.       — Как так? — Анриетта и Филипп переглянулись.       — Вы, Ваше Высочество, бурно отреагировали на замечание Филиппа. Было оно верным или нет, не мне судить, однако же Вы были слишком категоричны и оскорбили друга, — Рафаэль понемногу втягивался в их игру и произносил серьезные слова тоном несколько шутливым. — Ну а Вы, Филипп. Вам не следовало лезть в сердечные дела Ее Высочества.       — И этот туда же, — на выдохе произнесла Анриетта. — Да чтоб вам двоим!       — Кажется, я был прав, — самодовольно подметил Филппп и засмеялся.       — Да ты, я смотрю, знаток в этом вопросе, — пробурчала герцогиня.       — А то! Смотрите Рафаэль, мы ее раскусили.       — Причем же тут я? Вы первый начали, — попытался отделаться Рафаэль, будто бы боясь навлечь на себя гнев Ее Высочества.       — И все же давайте перейдем на «ты», — попросил Дювиньо       — Охотно.       — Вот и славно. Думаю и с Анри скоро до того дойдешь.       — Все, в сторону шутовство, — сказала Анриетта и обратилась к Рафаэлю. — У меня к Вам серьезное дело, — она завела одну руку за спину, другую сжала в кулак и подняла вверх указательный палец. — Помните, я спрашивала Вас, не хотели ли Вы когда-либо иметь должность в Жуале?       — Так точно.       — Так вот, свободно место одного из секретарей посольского интродуктора. Я готова Вас взять на эту должность, если только Вы захотите.       — Вот как, — Рафаэль схватился за подбородок и задумчиво посмотрел себе под ноги. Он размышлял насколько целесообразно сменить гвардейский мундир на портфель секретаря. Да и под силу ли ему такая должность, когда он не был обучен политическим премудростям?       Анриетта, словно угадывая причину его замешательства, сказала следующее:       — Не переживайте. Я четыре года была в должности интродуктора и смогу лично консультировать Вас по многим вопросам. Считайте, что Вы будете моим учеником. Моим и Тьерри Дасонвиля, который пришел на мое место с тех пор, как меня назначили губернатором Аффексьёни. Не в моей натуре нахваливать себя же, но поверьте, я могу дать Вам достойные уроки.       — Я даже не знаю, — задумчиво произнес Рафаэль, потирая подбородок.       — Соглашайся, Рафаэль, — вмешался в разговор Филипп. — Должность и впрямь серьезная, но ты не прогадаешь, если примешь приглашение.       — В том-то и дело, что серьезная, — согласно кивнул Рафаэль и тяжело вздохнул. — Я бы рад, да только смогу ли…       — Уверена, вы справитесь. Но Вам придется многому научиться. Подумайте над моим предложением. Но только недолго. Дассонвилю срочно нужен новый секретарь, и времени на долгие раздумья нет.       — А если я не справлюсь? — спросил Рафаэль, пытаясь выяснить, что его ждет в случае неуспеха.       — Вы всегда сможете вернуться на прежнее место, если захотите. Не беспокойтесь, я лично напишу обо всем Вашему капитану, если только Вы дадите свое согласие. От Вас лишь требуется частое присутствие в Жуале. Охотно распоряжусь выделить Вам с женой комнаты, чтобы Вы могли бывать здесь чаще, а то и вовсе перебраться сюда. Первое время Вы будете вместе со мной и Дассонвилем общаться с послами. Тогда Вы быстро научитесь всему на деле.       — Но почему же именно я? — все допытывался Рафаэль в попытках сменить задумчивое молчание видимостью хоть какого-то разговора.       — Я же сказала, что отблагодарю Вас не словами, а делом, — с легкой улыбкой ответила Анриетта. — К тому же Вы мне импонируете. Ну и наконец, если Вас это хоть сколько-нибудь обрадует, Вы часто будете видеться с Филиппом, потому что место нашлось и для него. Как вояка он уже не удел, а вот в Жуале очень даже может сослужить хорошую службу.       — Опять ты… — начал было возмущаться Филипп.       — Ну, не ворчи ты, — перебила его Анриетта. — Признаю я твои военные заслуги.       — Совсем другое дело, — Дювиньо завел руки за спину и теперь шел вальяжной походкой. — Ну, так что же, Рафаэль? Мне радоваться, что мы теперь с тобой в одной упряжке или ты меня оставишь одного?       — Что ж, — Дюбуа ответил не сразу. — Я согласен. Быть по сему. Уговорили.       — Вот и славно, — улыбаясь произнес Филипп.       — Чудесно! — сказала Анриетта и на ходу протянула правую руку Рафаэлю. — По рукам. Значит, жду Вас в ближайшее время в Жуале. А Нуаре я напишу сегодня же. Так что не переживайте. Думаю, Ваш капитан не будет сильно сердиться, если Вы покинете ряды его роты по моей просьбе. Сегодня же распоряжусь, чтобы Вам с супругой выделили покои.       — Премного благодарен, — Рафаэль пожал протянутую руку и учтиво кивнул.       Жуаль, которого он ранее так остерегался, теперь был перед ним. Уже не как гостя его приглашали сюда, а как должностное лицо. Волнение охватывало, а перспективы опьяняли. Не будучи кичливым, он отнюдь не жаждал почестей и хорошо сознавал всю серьезность того, что ему вверяют. Он помнил и о том, что теперь, возможно, будет часто видеться с бабкой, с которой в последний раз распрощался на плохой ноте, но это едва ли сулило ему неприятности. Он скорее не хотел с ней общаться, по крайней мере в ближайшее время. Успокаивало лишь то, что Жуаль большой, и вероятности случайным образом не пересечься с бабкой намного больше, чем повстречать ее в самый неожиданный момент. То же касалось и Шарля. Рафаэль отлично помнил, что герцог де Нарси считал его за своего друга, да только сам он предпочитал не видеть это щеголя настолько долго, насколько это возможно, а лучше и вовсе никогда. Но, увы, новая должность, коль скоро он принял приглашение, обрекала Рафаэля на неминуемую встречу с тем, кого он на дух не переносил. Онако ни Шарль, ни бабка Жозефина не стоило того, чтобы отказываться из-за них от новых возможностей, какие сулила должность одного из секретарей посольского интродуктора. Гвардейский мундир давно приелся, хоть сам Рафаэль не мыслил себя без оружия. Но раз что-то не нравится, то возможно, стоит это что-то изменить, а раз так, то стоит и рискнуть, позволив удачному стечению обстоятельств сыграть свою роль в его — Рафаэля — жизни.