Pray

– Бай*-гыага!** – мальчишка лет десяти-двенадцати выскакивает за мной и догоняет. – Мама просила передать Лу-сяншеню*** яблок.       Я, улыбаясь, принимаю пакет и треплю сына владелицы уютной семейной пекарни по волосам. Почти каждое утро я прихожу сюда, чтобы купить баодзы**** к завтраку для Лухана, который просто обожает их.       Неспешно возвращаюсь к нашему дому, наслаждаясь прохладой летнего утра.       В доме на удивление тихо, но в постели Лухана нет. Я ставлю пакет с фруктами и свежей выпечкой на стол в кухне, как мой взгляд падает на слегка пожелтевший листок от времени на стене. Я подхожу ближе.       Под тяжелым стеклом тот самый рисунок ангела с моим лицом, аккуратно склеенный, но швы и розоватые, немного выцветшие пятна все же видать. Опять выветрилось. Я легонько касаюсь рамы, и рисунок возвращается в свой первозданный вид – снова целый и чистый.       Я выхожу в запасную дверь из кухни через веранду в сад за домом. Возле стены на лавочке сидит Лухан, слегка щурясь на солнышке. – Я там завтрак принес, – я привычно захватываю плед с веранды и укрываю Лухана, который никогда не берет его, как бы отрицая его необходимость. Он послушно кутается в мягкую ткань, легонько задерживая прикосновения на моих руках.       Я сажусь рядом. Лишь пение птиц и шум листвы вишен в саду. Я кладу свою голову ему на плечо и он опускает свою седую в ответ на мою. Наши волосы смешивает легкий летний ветерок, отчего со стороны невозможно разобрать где его, а где мои.       Мы могли бы просидеть так вечность. – На этой неделе дождь обещают, – Лухан нарушает тишину. – Значит, можно не поливать сад.       В Сеуле мы прожили недолго – несколько лет. Потом Лухан захотел уехать из места, напоминающего ему о прошлом. Мы переехали в Японию. Потом была Америка, Европа… Мы жили в десятках стран и сотнях городах, не задерживаясь там дольше, чем на несколько лет, чтобы никто не успел заметить, что я не старею. Мы выдавали себя за любовников, супругов, а когда разница стала слишком большой – за сына и отца, меняя каждый раз мне имена и легенды. Когда Лу стукнуло 85, он решил, что хочет провести остаток дней на родине в Китае. Я же склонялся к мысли, что он просто вспомнил старую китайскую пословицу "На небесах есть рай, на земле есть Сучжоу и Ханчжоу", и так известный во всем мире художник Лу Хань вместе со своим внуком Баем оказались в небольшой деревушке под Ханчжоу. И я был не против – местечко было действительно райским, при том, что цивилизация в виде Шанхая была совсем близко.       Своими способностями я больше не пользовался – не хотел. То, что Лухан был счастлив – я знал. Сухо сначала объявлялся раз в несколько лет с отчетами и похвалой, а после и вовсе обленился, присылая нового секретаря – молчаливого Сехуна с непроницаемым лицом. Явно предвкушал скорое повышение. Там ведь время идет быстрее. Да и терпения у Сухо всегда было хоть отбавляй. Но я даже не смотрел в одинаковые зелененькие папочки – все было и так понятно по глазам Лу. Каждый день я видел это. Даже когда в сорок восемь у него появился первый седой волос, а в шестьдесят четыре прихватило поясницу – он был счастлив.       Единственное, что могло бы омрачать его счастье – я не мог подарить ему ребенка. Но Лу всегда улыбался и говорил, что это разумная плата за все его грехи и возможность быть со мной. Я обычно закатывал глаза на слове "грехи", притворно сокрушаясь, что так и не смог выбить из него всю эту религиозную дурь.       Годы проносились как сумасшедшие, оставляя терпкое послевкусие.       И мы были счастливы. – Смотри, лилия распустилась!       Я поднимаю голову и послушно разворачиваюсь в сторону небольшого прудика в углу сада. Лу вот уже вторую неделю ждал когда же распустится набухший бутон на поверхности воды. – Пойдем поближе посмотрим! – я оборачиваюсь к Лу и слова застревают у меня в горле.       Лухана здесь больше нет.       Утреннее солнце мягкими лучами придает золотистый оттенок испещренному глубокими морщинками лицу, красиво играя в серебристых прядках и ресницах. Со стороны кажется, что он спит.       Но его здесь больше нет.       Все так же щебечут птицы и ветер шумит листвой. Но все вокруг изменилось. Я остался один.       Я иду в дом и возвращаюсь с красивым бархатным мешочком. Вновь сажусь рядом с опустевшим, но столь родным телом. – Сколько времени у нас есть? – Столько, сколько потребуется. – Тогда тебе придется бросить курить! – счастливо смеется Лу.       Позже, Лу убеждал меня, что это было шуткой. Но я действительно бросил – не хотел подвергать его лишнему риску пассивного курения. В конце концов, разве любимая привычка может сравниться с возможностью быть с тем, кто дорог?..       На первую годовщину Лу подарил мне красивую трубку из темного дерева. Но я обещаю ему, что закурю ее лишь тогда, когда больше не смогу ему навредить. И исправно покупаю лучший табак, когда у предыдущего входит срок годности, надеясь, что и его я выброшу.       Неспешными и отточенными движениями, я набиваю трубку.       Закуриваю.

***

– А что будет с ним? – Не знаю, – искренне пожимает плечами Сухо. – Скорее всего, его, как ценный экземпляр, отправят на перерождение.       Я молча киваю и встаю. – Хотя, конечно, можно будет попросить у ребят из возрождения сделать исключение… Но тут нет никаких гарантий. – Понятно, – я поднимаюсь со своего места и иду к выходу из кабинета капитана полиции Сеула. – Ты когда-нибудь задумывался, почему я выбрал тогда тебя?       Я останавливаюсь, уже взявшись за руку двери, от внезапной реплики Сухо. – Да. – Что надумал? – И я не знаю. Почему? – я оборачиваюсь. Босс сидит в кресле, вальяжно откинувшись назад. Я уже вижу его в красном в этой же позе триумфа подле Сенатора. – В тебе есть то, что я не встречал ни у кого, в комплексе с жаждой охоты, азартом и безжалостностью, что так необходимы в нашей работе.       Он делает паузу. – И что же это? – Человечность, Кай. Пусть ты и стал не доверять им, после своей смерти сторониться женщин, что, в общем-то не удивительно, но ты сумел сохранить в себе любовь к людям. И ведь именно она заставляла тебя браться за самые, казалось бы, безнадежные дела и спасать тех, на ком уже был поставлен крест. И я понял, что не ошибся.       Я молчу. Спорить с очевидным глупо. Хотя, никто до этого раньше не додумывался, предпочитая сплетничать, что я любимчик начальства, ведь эмоции там не свойственны и проще поверить в любой подобный бред. Я был белой вороной, отчаянно стараясь выглядеть как серая. Наверное, поэтому я, так же как и Сухо, неизменно выбирал один и тот же сосуд – с белоснежными волосами. – Но сейчас… Ты не просто переживаешь за этого парня, как за его предшественников. Он ведь особенный для тебя вовсе не потому что так опасен и ценен?       Но я уже открываю дверь и переступаю порог его кабинета.

***

      Все так же щебечут птицы и ветер шумит листвой. Но все вокруг изменилось.       Его здесь больше нет.       Я делаю последний вдох сладковато-душистого дыма, отчетливо отдающего гвоздикой, и разжимаю пальцы, позволяя столь нежно хранимому мною подарку свободно упасть в еще мокрую от росы траву.       Пора отправляться в путь.       Чтобы найти тебя.       Снова.