Ты станешь моей погибелью

Минерва от природы введена в клеймо: дитя, рождённое не в то время, не у тех родителей; девочка, вынесшая щиплющие раны отцовской «любви»; девушка, наречённая магией оставаться сильнейшей и никогда не уступать. Отец ломал её и скручивал, как желал, и, когда дочь вырастала из своей брони, с тела гибкого износившийся холст сдирал и вновь из старой кожи выплавлял новую — обновлённый облик выглядел совершеннее. Отец желал сделать трофей гильдии достойней. За идеалы приходилось платить сполна — Минерва знала, где в очередном ударе на ней рвалась кожа, разломами расходясь по остро выгнутой спине, и количество трещин в костях. Минерва чувствовала: с перешивом каждым чувства, человеку присуще, вырывались подчистую, словно нитки сгнившие, в сердце твёрдость забивая, и воронки, клокочущие пустозвонной бездной, заместо себя оставляя. Тонкая работа осторожности и времени требует — Минерва же создана на скорую руку. Её отец был чертовски плохим мастером новых вещей. Минерва с рождения — всего лишь исходный материал для оружия.

***

Побрякиванием трескающихся позвонков хрустел под каблуками гравий в такт походке твёрдой. Под ногами — не кости вовсе, белёсые и смертью разящие, но под тяжестью сапог надламывался и рассыпался кафель, из самых красочных грёз рождая видения мрачные. Минерве прошептали одними губами, растянутыми в до безобразия злой ухмылке: «Добро пожаловать в Ад», — и послышался хрипловатый смех маленькой мерзавки, крещендо сменившийся на мерзкий гогот. На лице — свежий шрам, недавней перекройкой оставленный, по спине кровавые швы тянутся паутиной, ноют, саднеют, кричат — Минерва перешита в новую кожу. Орландо не стискивает зубы и глотку не рвет в истошном крике, когда под оболочку очередное клеймо проклятия вплавляют: ей кажется, что дальше темнее быть не может. Рубцы гниют и затягиваются чёрным. Минерва — кукла, из лоскутов не её жизни сшитая, вплетённая в венец славы чужой, с дырой мимо перекромсанных рёбер-рапид. Новая кожа болит и стягивает тело — отец был бы рад: плоть от его плоти стала частью бессмертия. Стены Тартароса — персональный склеп, в мрачность и прение завёрнутый. Минерве приятно-страшно находиться здесь — под крышей нового дома (и дома ли?). Дух демона в ней пульсирует о грудную клетку, лёгкие в мясистые лоскуты полосуя, и оголодавшей гиеной лает громогласно — кружится голова от безудержного желания поддаться сумасшествию, и кожные заплатки рвутся по швам вдоль тела, засевшую внутри тварь выгоняя. Для создателей она — не более чем эксперимент, очередная пешка, которую подчинить можно и отдать пушечным мясом за бесценок, для Минервы же всё вокруг — безумство в ярких тонах: в ней — гнев, жажда крови и мести. Минерве кажется: она — совершенство.

***

Она видит его впервые на собрании — лёгкую тень, по отсветам тысячи тающих свеч промелькнувшую, сопровождает шорох преклонённых колен. Зереф — имя тому, для кого она была создана, кому повиноваться беспрекословно поклялась. Минерва произносит его имя, растягивая губы в ухмылке полоумной, — выходит с усмешкой и вполголоса. Орландо на чернокнижника взгляд поднимает своенравно, и над головой словно приговор безмолвно звучит: пути обратного нет. Чёрные глаза выглядят бездушно, шквальным выбросом тёмных искр пробирают насквозь — Минерве ланитой к земле хочется припасть: смотреть на него равносильно воздухом удушенной быть. От чёрного мага веет холодом и запахом массовых мёртвых душ. Минерва не боится: мертвей ей не стать.

***

К месту, где вовсю празднует разврат и алые реки льются по демонического логова расщелинам, брезгу не добраться — здешним землям солнца не видать. Герб Тартароса на животе пульсирует, жжётся клеймом, и Минерва в диком упоении наносит удар за ударом по телу волшебника, слыша, как складываются кости жертвы, нежную плоть дробя. Внутренняя тварь взбалтывает ярость рыком хриплым, крови вкусить желая, — Минерва вспарывает грудь бедолаги, по глупости воспротивившегося, острыми ногтями-иглами. В ней — ни капли жалости и совести: всё, что очеловечивало, отец выбил ещё в детстве, многочисленными рубцами закрепляя императивы по всему телу без разбору. Минерва не помнит уже, какова на ощупь боль побоев и ссадин, — перешита, залечена, высшим существом сотворена по хотению сильнейшего из сильнейших. На Минерве кровь сотни врагов её повелителя, и сотню ещё готова она обезглавить для него — безупречного, бессердечного, о ком исполать по земле ходит, как о великом. Минерве слышно, как его гулкая поступь врастает в почву язвами и абсцессами — кричат люди, горят города. Ей говорили: в глазах тех не сыщешь дна и хладным воздухом захлебнёшься подле него, а Минерва вожделела бледной руки коснуться, поцелуями пересчитать костяшки пальцев и бессмертие почуять под своей щекой. Её мечта — далёкий фантом, в ночи затерянный и с веянием не жизни слитый воедино: Смерти прорасти скелетом удалось до самых внутренностей, бронёй юношеское тело чёрного мага покрыв. Ей говорили: жизнь её — бесполезность. Тысячи голосов в голове шушукаются, зловеще хохоча, и Минерва убивает, по локоть окунаясь в алую кровь. Смерть проводит ей по волосам рукой и направляет.

***

В Тартаросе о нём не принято шептаться — о своём господине либо говорят громогласно, знамёна возводя в честь его и усыпальницы костяные, либо проклятое имя за устами хранят, страхом запечатанными, и умирают со вздохом кротким. Минерва вертится у зеркала, наблюдая в отражении, как кончик языка в два шажка толкается о зубы, чтобы губами, выкрашенными помадой цвета бордо, выдохнуть имя изнутри — Зе-ре-ф. Орландо границы стана чертит плавными движениями и обнажённые груди сжимает руками до сладостных судорог. Чёрные руны плетутся вдоль туловища, собой затягивающиеся швы маскируя: она не изящество, отвратна и опошлена — за частичку бессмертия стоимость. Сонмище демонов в ней хихикает и облизывает оскал из каскада пожелтевших клыков — Орландо трясёт, когда перед глазами встаёт образ, руки кладущий на ключицы, и стадо мурашек проносится вдоль позвоночника. Минерва не сдерживает рваного оха и внимание не обращает на ноющую боль ёрзающих по каменистому полу лопаток, когда пальцы юркают под ткань нижнего белья и проникают во влагалище, и тотчас по телу – жар. Сердце Орландо — греческий огонь, осыпаться в пепел на каскад рёбер грозившийся и задушить в смоге без сожалений, а Минерва готова на угли распасться, лишь бы силуэт и его руки не оставили выгибающегося навстречу фантому тела. На обнаженном теле — ледяные ожоги гранита, по спине синяки и порезы тянутся узорами. Новая кожа скрипит из-за сильно сжимающих пальцами тех мест, где швы превратились в струпы запеченной крови и регенерирующихся клеток. Орландо предчувствует: на заплесневелые полки души ненужные чувства ложатся, и орда демонов в ней пронзительно визжит, на смердящую массу разлагаясь. Минерва уничтожает себя. Зерефа не зовут, о нём не шепчутся. И уж точно — не мечтают.

***

Его существование носит тысячи легенд о сожжённых сердцах и потрошениях, его волосы — завинченная тьма вороного крыла, его глаза ртути ядовитее и багрянее горизонтных закатов, даже когда глазницы — беспросвет. Тёмному магу чужды эмоции и терзания сердечные, чувства же выжжены проклятием вечным, рациональным мыслям место уступая, — и, когда изуродованное женское существо садится поверх его колен, мысль одна — сжечь. На её теле — полуоголённой груди, бёдрам и растянутом безумной улыбкой лицу — вьются руны-ленты, словно грязными родимыми пятнами зарывшись под кожу. Она — не лучшая работа. — Мой господин, я вся для вас. Минерва туловище чёрного мага ногами сдавливает сильнее, прижимает ладони к его застывшим в тенях плечам, резким толчком в спинку трона повелевая упереться. Кожа его на вкус — тление и подмороженный снег: Минерва покрывает поцелуями шею и выточенные скулы, липкие следы языком оставляя. Зереф заглядывает внутрь женского существа, а там — роются черви по пустым глазницам уродливых тварей, так и не сумевших взрослыми демонами стать, — и гулкий звук нервно действующего на слух сердца слышит: фальшивая работа. На заболоченных просторах радужки глаз — ни страха, ни душевной пустоты: одно желание любить плещется спасительной лодочкой. — Мерзость. Его голос — мёрзлые сабли и битый хрусталь — забивает горло: Минерва не в силах вздохнуть. Зереф впивается пятернёй в смоляные волосы недо-демона и дёргает голову в сторону. От неё тошнотворно веет светлой магией — старым запахом, но впитавшимся в органы и мышцы. Частичка прошлого, от которой не избавиться. И Зереф видит всю её внутреннюю грязь, наружу вышедшую, — страсть и порок в её сердце зубы скалят. — Жалкая. Минерва зарывается руками в прядки тёмного мага и, заливаясь смехом хлюпающим, плачет. До крови закусывает губы, тянет за волосы с усердием, силясь ипостась колдуна ближе притянуть, ведь фантом клялся ей — он не оттолкнёт. Износившийся материал для орудия, коррозией испорченный, выкидывают: оружия уж не сотворить. Зереф заглатывает губы Минервы своими, и чёрное пламя расплывается по нёбу и зубам, кожу мгновенно расплавляя в кровянистый воск, и по дыхательным путям лёгкие заполняет. Запах палённой человечины наводняет зал и пепел горстями сыплется сквозь пальцы, да и он вскоре — исчезает. Отец Минервы был бы доволен: её воспела сама Смерть. Его дочь, кажется, достигла апогея совершенства.