Моральный ущерб.

Дженсен обычно аккуратен — во всем. Он всегда максимально осторожен в своих разглядываниях или словах, и уж тем более — действиях. Этому с самого раннего детства его учил педантичный отец, выросший на мечтах о пуританской Америке и продолжении гулянки шестидесятых — с теми их громкими законами против геев, абортов, коммунистов и прочего-прочего. Отец так и говорил: если Дженсену нечего сказать, он должен держать язык за зубами, а если его действия не принесут никому пользы — включая его самого — лучше воздержаться от этих действий. Когда в компании отца, где работает Дженсен, появился мистер Коллинз — его новый прямой босс, занявший место Джоша, старшего брата Дженсена, ушедшего на покой после пары скандалов, — все эти наставления как-то забылись сами собой. Мистер Коллинз всегда носил строгие костюмы преимущественно темных цветов, с белой или нежно-розовой рубашкой и чаще всего — без галстука; его волосы насыщенно-черного цвета постоянно находились в каком-то умалишенном беспорядке, и, когда мистер Коллинз задумывался, он проводил по ним рукой. С появлением мистера Коллинза в компании все прошлые негласные правила Дженсена волшебным образом растворились. Это просто глупо, но так оно и было, и в этом Дженсен убеждался каждый раз, стоило только новому шефу выйти из своего кабинета, чтобы пройтись по офису и проверить, как работают подчиненные. Дженсен чисто физически не мог оторвать взгляд от стеклянной перегородки в стене своего кабинета, занавешенной жалюзи. Он пялился и пялился, как придурок, почти пуская слюни на греющийся неподалеку ноутбук, а потом, когда мистер Коллинз направлялся в сторону его кабинета, просто заставлял себя уставиться в бумажонки, идеальными (всегда идеальными) стопками лежащие на столе. Он мог разглядывать одну страничку целую вечность, пока мистер Коллинз ходит взад-вперед по его кабинету, уверяясь, что Дженсен и правда выполнил его поручения и нигде не схалтурил. Обычно к моменту его ухода у Дженсена уже горят щеки и все волосы на теле встают дыбом; сначала это казалось просто смущением перед новым человеком, но вскоре не составило труда понять, что это на самом деле такое. Возбуждение. Желание. Похоть. Ни больше ни меньше. Дженсен старается пялиться на мистера Коллинза аккуратно. Во-первых, слухи по офисам вроде их разлетаются, как стая мух, и если какая-нибудь секретарша пустит сплетню о «страстных взглядах заместителя босса в сторону босса», ничего доброго из этого не выйдет. Во-вторых же, когда мистер Коллинз случайно ловит его взгляд — и хрен разберешь, как этот дьявол проворачивает подобное! — Дженсен просто до ужаса ярко краснеет, быстро прячется за экраном ноутбука или папкой с документами и чувствует себя потом весь день глупой девчонкой, влюбившейся в старшеклассника. Настойчивое смущение остается с ним ровно до позднего вечера, когда он приходит домой и дрочит на шефа — тогда весь стыд как рукой снимает, и Дженсен сколько угодно может фантазировать себе кучу всякой грязи. Но потом этот жар на скулах возвращается, и Дженсен буквально биться головой о стену готов. Это все, между прочим, жутко унизительно! Особенно настойчивое ощущение подставы, будто мистер Коллинз смеется над ним, пока он не видит. К слову, у мистера Коллинза кошмарно сексуальные губы и улыбка просто крышесносная; зубы — белые-белые, ровные, как у голливудской звезды, и когда он ими светит в широкой улыбке, Дженсен чувствует, как теплеет внизу живота незатухающий огонек возбуждения. Так всегда. С тех пор, как мистер Коллинз занял место босса. В-третьих. В-третьих, отец Дженсена, Алан Эклз, а по совместительству — президент компании, порой заглядывает к сыну на этаж, чтобы убедиться, что тот резво двигается по карьерной лестнице ввысь, строя себе такую же бесцветную и скучную жизнь, как и у него самого. Засветиться перед отцом со стояком в штанах и пялящимся на собственного босса — это равносильно долгой, мучительной смерти. Совершенно очевидно, что мистер Эклз даже не подозревает о мыслях сына, направленных в сторону мужчин (последние полгода в частности в сторону одного конкретного мужчины), а если когда-нибудь и узнает — то тогда миру не избежать ядерной войны. Дженсен часто представлял себе каких-нибудь актеров или малознакомых людей, и обычно не придавал этому особого внимания. Сексуальные фантазии есть у всех, и он — далеко не исключение. Он часто представляет себя на коленях перед боссом; он видит этот адский огонь в его синих (синих-синих) глазах и выгибается до хруста в спине, выставляя на обозрение свою вполне приличную задницу. Обычно двух пальцев внутри и дрочки хватало Дженсену с головой. Он фантазировал о многих мужчинах, много с чьим именем на губах кончал, но мистер Коллинз — это вообще отдельная история. Дрочка на него всегда либо какая-то долгая, томительная — в спальне, на кровати, будучи абсолютно обнаженным; либо же быстрая и страстная, в душе или туалете, и мысли всегда грязнее самого гадкого порно. Дженсен часто представляет, как босс дает ему в руки приличных размеров дилдо и приказывает (повелевает, потому что он чертовски часто командует, и от его команд у Дженсена колени дрожат) раздвинуть ноги пошире, чтобы Дженсен трахал себя игрушкой, пока будет сосать. И вот Дженсен стоит на коленях в пустой спальне и представляет, что фаллоимитатор, которым он двигает внутри себя, дан ему шефом, а сам шеф стоит прямо перед ним, при всем параде, в костюме с застегнутыми манжетами, и только его ширинка открыта. Дженсен закрывает глаза и рисует в воображении внушительных размеров член перед собственным лицом, который ужасно хочет взять в рот. От таких фантазий ему обычно хватает минут пять, чтобы кончить. Но ладно, эротические мечты о своем боссе — это еще куда ни шло. Между прочим, мистер Коллинз чертовски эффектный мужчина, и не понравиться может только слепым или психам. Дженсен не слепой и не псих. Одержимый — да, но не сумасшедший, поэтому вскоре натрет себе мозоль на руке. Смотреть в глаза мистеру Коллинзу уже до того стыдно, что, кажется, босс начинает обижаться на неискренность подчиненного, а этого Дженсену ужасно не хочется. Однако ему почему-то кажется, что, стоит шефу встретиться с ним взглядом, тот все поймет, прочтет по глазам, в мысли заглянет, и тогда Дженсен умрет от позора. Но когда Дженсен понимает, что просто не может больше терпеть до дома, становится по-настоящему страшно и стыдно. Мистер Коллинз дал ему некоторую дополнительную работу, по личной просьбе, которую Дженсен просто не мог не сделать. И вот на часах уже девятый час вечера, в офисе пустота и тишина, а Дженсен никак не может забыть о том, как Миша — его чертов босс — положил руку ему на плечо и, глядя неотрывно в глаза, так, что тут же запылали щеки, попросил доделать кое-какие задания. И как потом благодарно улыбнулся, возвращаясь в свой кабинет. Для Дженсена осознание того, что он подумывает дрочить на собственного босса на собственной РАБОТЕ, было просто оплеухой. Раньше он опускался до всяких непристойностей, но он делал это дома, в одиночестве, без страха быть пойманным. Здесь же в любую минуту может пройтись уборщица, подняться с нижнего этажа такой же засидевшийся бедняга из соседнего отдела, вернуться за забытыми ключами или документами коллега... да что угодно может произойти! Может даже отец явиться, он часто ходит по офису, словно король по своим владениям, и проверяет, исправно ли оборудование, чисто ли на рабочих местах, ну и прочие его педантичные штучки. А быть пойманным за дрочкой... это просто смертельный позор. Но член в штанах пылает адским пламенем, давит на ширинку, и от этого дискомфорта Дженсен не может работать. Буквы расплываются перед глазами, щеки горят так, что, кажется, прикоснись к ним — обожжешься. Все это страшно отвлекает, буквы разбегаются перед глазами, дыхание учащается, сердце колотится, словно бешеное. В мыслях — одно имя. Чертово имя. Спустя полчаса ерзания и нервных постукиваний ногой по полу, Дженсен решает, что, если справится с этой проблемой, дело пойдет в гору. В конце концов, в офисе уже пусто, да так тихо, что, если кто-нибудь все-таки придет — он обязательно услышит. Да и потом — кому приспичит врываться в его кабинет в девять вечера? Жалюзи опущены, ничего не разглядеть. Ничего страшного не произойдет. Да ведь? Дженсен решает плюнуть на все это и просто расстегивает ширинку. В конце концов, ему еще доделывать работу, а в таком состоянии закончить ее просто нереально. Он справляется дрожащими пальцами с бляшкой ремня и вскоре наконец-то касается члена, доставая его из штанов. Воздух в кабинете кажется ледяным по сравнению с температурой его кожи. Он почти сразу зажимает член в кулак и начинает двигать рукой, жмуря глаза и рисуя разные картинки в голове. Если бы мистер Коллинз когда-нибудь очутился с ним в такой близости, как двигался бы его кулак по члену Дженсена? Если бы у них не было времени ни на что, кроме дрочки, как бы это происходило? Пот бежит по виску. Дженсен сжимает ствол у основания и ведет вверх до головки, большим пальцем обводя ее по кругу. Как бы делал это босс? Грубо или нежничал бы? Он не похож на мужчину, который будет нежничать. Мистер Миша Коллинз создает впечатление доминантного парня, который не прочь шлепнуть лишний раз по заднице. И Дженсену это чертовски нравится, потому что он еще не встречал человека, который был бы настолько горяч. Рука двигается сама по себе, уже в своем ритме. На краю сознания Дженсен думает, что было бы неплохо поскорее с этим покончить, но каждый раз, когда он почти падает в бездну, пальцы сами собой прерывают массирование головки и сползают вниз, сжимая напряженные яйца. Время бежит так быстро, что Дженсен не успевает за ним следить. В конце концов, когда образ мистера Коллинза максимально реалистичен, подавляющиеся стоны просачиваются наружу, а тело напрягается от желания кончить, распахивается дверь. На самом деле, Дженсен и в самых страшных снах не мог себе представить такого позора. Он никогда особо не лажал, но если такое случалось, то случалось это по-страшному. Как, например, сейчас. И откуда он мог знать, что шеф еще не ушел? Мистер Коллинз стоял в дверях с какими-то папками и неотрывно следил за Дженсеном. Тот пялился в ответ. Уши горели, волосы стояли дыбом, сердце трепетало, словно собиралось разодрать грудную клетку и вырваться вон. — Мистер Эклз? Голос звучит, как гром, как удар гонга. Дженсен старается застегнуть штаны, но руки колотит, так что ничего толком не получается. Влажные пальцы соскальзывают с пуговки на ширинке, но выбеситься Дженсену некогда. Боже, это просто ужасно. Теперь его уволят, теперь его семью опозорят, теперь отец откажется от него, теперь он окажется один на улице с голым задом посреди Лос-Анджелеса! — М-мистер Коллинз, — пытается выдавить Дженсен, но его голос предсказуемо дрожит. Столкнуться с предметом своего обожания в такой ситуации... Это просто верх невезения. Что, если босс слышал, как Дженсен стонал его имя? — Я... Я думал, вы уже ушли... — Я заметил, — незамедлительно хмыкает шеф. Его взгляд метнулся от все еще расстегнутой ширинки Дженсена к его пунцовому лицу. — Я все объясню, — тут же пробует Дженсен, но очевидно, что ни черта не объяснит. Что тут объяснять? Он дрочил на работе, рядом с важными бумагами, на своего ШЕФА! Конец его карьере. И всей его жизни в целом, если только мистер Коллинз не сжалится над ним. — Что ж, — скептически ухмыляется босс, — вы уж попытайтесь. Дженсен молчит пару минут, точнее, не молчит, а пытается собраться с мыслями и прекратить заикаться. Спустя минуту он сдается. — Простите, — все-таки говорит он. — Пожалуйста. — Простить? — выгибает бровь мистер Коллинз (даже сейчас, в такой ситуации, Дженсен успевает подумать, как это сексуально). — За что вас простить, мистер Эклз? За то, что вы занимались подобным на рабочем месте? — Простите... — Или за то, что вы даже не потрудились закрыться? — беспощадно продолжает шеф. — Я... — Или за то, — громче перебивает он, — что вы делали это прямо около важных для компании документов? Дженсен опускает взгляд, как провинившийся пес. Ну конечно, мистер Коллинз во всем прав. Он облажался. Снова. — Пожалуйста, мистер Коллинз, такого больше не повторится, — обреченно вздыхает Дженсен. — Откуда же мне знать? Он прав. Неоткуда. Мистер Коллинз вполне имеет право не доверять ему. — Я... — Откуда мне знать, мистер Эклз? — снова перебивает он, да так требовательно, что Дженсен вздрагивает, то ли от страха, то ли от оставшихся отголосков возбуждения. — Думаете, раз ваш отец — президент компании, вам можно заниматься чем-то подобным на рабочем месте? — Нет, что вы... — снова мямлит Дженсен, но это просто ужасно выглядит со стороны. Просто ужасно. Минуту они оба молчат, и тишина эта висит такая угнетающая, что у Дженсена дрожат коленки. Он думает, что босс сейчас хлопнет дверью и уйдет, после чего переговорит с его отцом и с радостью подпишет приказ об увольнении. Ну, он почти угадывает — дверь и правда закрывается, только вот с этой стороны. — Что ж... — медленно говорит мистер Коллинз, кладя папку, с которой пришел, на стол Дженсена. — Тогда, боюсь, вам придется возмещать мне нанесенный моральный ущерб. Дженсен поднимает голову и непонимающим взглядом пялится на босса. Тот вальяжно раскидывается в кресле напротив, положив руки на подлокотники. — Простите? — не совсем понимает он. Мистер Коллинз пожимает плечами, будто этим все объясняет. — Прощаю, — фырчет он. — Моральный ущерб, — повторяет, словно приговор. Дженсен продолжает пялиться. Что значат эти слова? Он должен будет заплатить своему боссу? Или что тогда? Замолвить словечко отцу за него? Ведь это просто не может значить больше ничего дру... Черт. Мистер Коллинз расставляет ноги ровно настолько, чтобы там мог кто-нибудь встать на колени. Дженсен не знает, почему об этом подумал — просто подумал, видимо — но эта мысль не дает ему покоя. — Я... Я не совсем понимаю, — выдавливает он, громко сглотнув. — Брось, Дженсен, — неожиданно переходит на «ты» босс, усмехаясь. — Все ты понимаешь. Дженсена будто бьют обухом по голове. В голосе шефа теперь скользит такая неприкрытая фамильярность и похоть, что уши пунцовеют еще больше (куда больше?). Кажется, он понимает. Мистер Коллинз испытующе смотрит на него, и взгляд этот словно выжигает на коже Дженсена следы. Он непроизвольно опускает глаза на увеличившуюся ширинку босса и облизывает губы. Они что... правда это сделают? — Я... — старается построить предложение Дженсен, но, конечно же, ничего не выходит. Все мысли в голове разбегаются, словно тараканы на свету, и поймать их почти невозможно. — Давай, Дженсен, — подбадривает босс, — займись делом. Дженсен чувствует, как каждая капелька пота стекает по виску. Слышит каждый стук своего сердца. Его руки мелко дрожат, а коленки подгибаются, когда он поднимается со своего кресла и, помявшись на месте, все-таки идет к шефу. Шеф следит за ним немигающим взглядом, за тем, как он неуверенно приближается. Дженсен не знает, что должен сделать, поэтому стоит напротив босса и ждет, когда ему наконец скажут. Мистер Коллинз криво усмехается. — Не говори, что не знаешь, что делать дальше, — многозначительно тянет он. Дженсен в очередной раз облизывает свои губы и, еще немного помявшись, встает на колени. Он не уверен, как должен поступить — продолжить все происходящее или уйти? Что, если над ним просто насмехаются? С другой стороны, он ждал этой возможности целых полгода, в тайне от босса фантазируя о нем, — так почему бы не удовлетворить и себя, и его? Если он тоже хочет? Поэтому Дженсен просто накрывает рукой его ширинку, чувствуя, как чужой член увеличивается буквально на глазах. Он не совсем верит, что трогает именно мистера Коллинза — кажется, это очередная его больная фантазия — но когда поднимает взгляд и сталкивается с пронизывающим до костей взглядом, становится понятно — все реально. Дженсен мнет одной рукой член босса, второй старается удержаться за его колено. Сам он опять чувствует жар, возбуждение возвращается, желание снова окутывает собой, и Дженсен просто наслаждается этим предвкушением. Он прощупывает напряженный член в дорогущих штанах босса, трогает его, чувствуя, как копится во рту слюна. Справиться с ширинкой сложно, ведь руки трясутся, но это выполнимо. Он аккуратно расстегивает молнию и пуговичку над ней, чтобы наконец сделать происходящее еще более неправильным и развратным. Дженсен ныряет рукой в натянутые боксеры и обвивает пальцами толстый твердый член, ощущая, как ладонь вновь становится влажной и горячей. Мистер Коллинз усмехается и едва заметно кивает. Дженсен размышляет всего пару секунд, прежде чем наклониться и поцеловать головку. Смазка тут же распространяется по губам, заставляя их блестеть от влаги, и привкус чужого достоинства играет на языке. В глазах — искры. Дженсен проводит ладонью сверху вниз, стараясь не делать этого слишком резко, потому что не знает, как боссу нравится. Он пытается действовать на инстинктах, прикидывает, как понравилось бы ему, поэтому пропускает в рот головку, мягко ее посасывая и пряча зубы. Рука мистера Коллинза ложится на голову, поощряя, и чуть надавливает, чтобы Дженсен взял глубже. Тот не противится, расслабляясь и стараясь вспомнить, как вообще делается минет — потому что из-за работы и вечно находящегося рядом отца у него просто не было времени на отношения уже довольно долгое время, и практики, соответственно, тоже не было. А еще этот Миша Коллинз. С ним, почему-то, никто не может сравниться. Дженсен берет в рот до середины, потом, чтобы не подавиться с непривычки, выпускает обратно. Мистер Коллинз гладит его по щеке и, чуть отстранив от себя, сам помогает, придерживая у ствол основания и водя мокрой от слюны и смазки головкой по таким же мокрым губам, немного съезжает и попадает на щеку, пачкая и ее. Кажется, он хочет что-то сказать — наверняка что-нибудь грязное — но сдерживается, потому что Дженсен смотрит ему прямо в глаза и понимает без слов. Эта дразнилка вскоре надоедает. В штанах все горит, поэтому Дженсен наклоняется и, пошире открыв рот, снова пробует взять больше. На этот раз получается почти до основания; член проезжается по языку, даруя этот уникальный вкус — у каждого мужчины он свой — и утыкается в стенку горла. Мистер Коллинз не давит, не требует взять глубже, хоть и может, потому что Дженсен беспрекословно послушается его; вместо этого он просто размеренными толчками трахает его в рот, водя ладонью по взмокшим волосам на макушке. Это странно, непередаваемо — эта тяжесть на языке, эти пальцы, массирующие кожу головы, ведь Дженсен так долго об этом фантазировал. Он сдерживается, чтобы не начать дрочить себе, и опускается на член все ниже и ниже, пока не чувствует, что глубже взять просто не сможет, несмотря на то, что это не первый минет, который он делает. В старших классах он был настоящим профессионалом этого дела, втайне от семьи, разумеется. С момента окончания школы прошло уже восемь лет, но талант, что называется, не пропьешь. Он сосет усердно, потому что ему это нравится и он хочет, чтобы понравилось и боссу. Мистер Коллинз тяжело дышит, в его дыхании порой слышатся стоны, которые он пытается удержать в груди. Дженсен сосредотачивается на члене, время от времени кончиком языка утыкаясь в уздечку. — Молодец, — говорит мистер Коллинз, так, будто не ему тут делают минет, но Дженсен чувствует, как ему хорошо и как ему нравится. Поэтому он стонет вокруг члена, вибрирует горлом, и мистер Коллинз запрокидывает голову, стукаясь ею о мягкую спинку кресла. Дженсен еще несколько раз заглатывает и выпускает, стараясь справиться с обилием слюны. Алая головка члена блестит на приглушенном свету, бросаемом настольной лампой, и Дженсен почти любуется. — Хватит, — прерывает его босс, когда он собирается в очередной раз взять в рот на всю длину. Призыв к остановке немного выбивает из колеи, и он не совсем понимает, что произошло. Мистер Коллинз придерживает свой член у основания, видимо, стараясь сдержать оргазм, и кивает Дженсену на стол. — Ляг на него животом и раздвинь ноги. Повторять дважды не надо. Дженсен и так все прекрасно понимает. Он подскакивает, словно сумасшедший; член почти болит от напряжения и желания, коленки подкашиваются, грозя уронить его. Шеф подгоняет его, надавливает на спину между лопаток, и Дженсен послушно наклоняется, выгибаясь. Его штаны почти спадают с бедер, потому что по-прежнему не застегнуты, и он наконец-то может дотронуться до члена, провести рукой вниз, сжимая готовые лопнуть от напряжения яйца. Мистер Коллинз помогает ему стянуть штаны и боксеры, сжимает обнажившиеся ягодицы, разводит их в стороны. Дженсен почти стонет только от этих прикосновений, немного жестких и требовательных, и прогибается еще сильнее в спине. Босс усмехается — Дженсен почти чувствует это кожей! — и проводит кончиками пальцев по ложбинке между ягодиц, касаясь кожи у входа. Эти незамысловатые прикосновения посылают по всему телу Дженсена целую толпу мурашек, и он содрогается, не способный унять это трепещущее чувство. У них нет ничего — ни смазки, ни защиты, ведь никто подобного не планировал. Это просто минутная страсть, какой-то порыв, который они не хотят и не собираются сдерживать. — У тебя есть резинка? — шепчет Миша на ухо, и Дженсен хнычет, когда чувствует, как его член касается ягодицы. — Н-нет, я же не думал, что... — он не может сказать «что меня трахнет мой босс, на которого я дрочу уже чертову тучу времени», но фраза эта все равно висит в воздухе, заставляя Мишу хихикнуть. — Какой ты непредусмотрительный, — с нотками веселья журит его Миша, прежде чем провести языком по ушной раковине, щекоча. — Придется импровизировать, ты же понимаешь? — К-конечно, — он понимает: это значит, что его будут трахать буквально на сухую. Ну, если не считать слюны. — Я чист, — зачем-то добавляет он, будто Миша в этом сомневается. Сомневался бы — не продолжал. — Я тоже, Дженсен, — мистер Коллинз нетерпеливо толкается членом между его ягодиц, лишь пачкая смазкой. — Будет немного больно. — Ну... я же тут возмещаю моральный ущерб, — усмехается он, за что получает несильный шлепок по правой ягодице. Трахаться со слюной вместо смазки — это не так круто, как со смазкой, но это придает их сексу нечто дикое, что заставляет Дженсен податься назад, потираясь ягодицами о чужой член. Ему ужасно хочется. Кажется, он умрет, если не кончит. Может, в следующий раз им удастся сделать это на большой кровати, с игрушками, как Дженсен мечтал, и смазкой? Будет ведь следующий раз? Мистер Коллинз смачивает пальцы слюной и на пробу проталкивает указательный внутрь, на одну фалангу. Дженсен велит себе не зажиматься, но пальцы на ногах поджимаются сами по себе. — Пожалуйста, — выдавливает Дженсен, прогибаясь сильнее, шире раздвигая ноги, проводя ногтями по лакированному покрытию стола. Он не знает, чего просит — кончить или тянуть этот момент вечность? Босс усмехается, проталкивая палец до конца, водит им туда-сюда, будто дразнит, и Дженсен готов просто толкнуть его на чертово кресло и оседлать, но ведь это не он тут получил моральный ущерб. Миша растягивает медленно — очевидно, он не хочет навредить или причинить сильную боль, он пытается быть осторожным, нежным, не спешить, но то, как он то и дело трется членом о ногу Дженсена, красноречиво говорит обо всем его желании. Он растягивает, кажется, целую вечность. Дженсен готов кричать и просить, что он и делает, когда пальцы шефа наконец находят простату и безжалостно давят на нее. — Пожалуйста, мистер Коллинз, пожалуйста, — все, что может бормотать Дженсен, качая бедрами, прогибаясь и хватаясь мокрыми от смазки и пота пальцами за столешницу, лишь бы не свалиться. Босс не думает долго его мучить; спустя бесконечные минуты дразнилок Дженсен наконец чувствует многообещающую пустоту, за которой всегда следует это — первый толчок. Первый толчок обычно чуть неуверенный, потому что партнер не всегда знает наверняка, достаточно ли хорошо растянут пассив, а еще задница по-прежнему тугая, и проталкиваться в нее не так легко, как после хотя бы десяти минут секса. Так что Дженсен расслабляется максимально, позволяя своему шефу действовать, позволяет ему вцепиться себе в бедра влажными пальцами, потому что так долго думал обо всем этом. Член больше, чем пальцы, чувствуется куда более сильно, и это заставляет Дженсена закинуть голову вверх, застонать, закусить губу. Босс входит на половину, затем чуть сбавляет напор, затем снова толкается — и Дженсен кричит, когда головка проезжается по простате, маленькому комку нервов внутри него. Мистер Коллинз тихо стонет ему на ухо, кусает в загривок; то наваливается грудью на спину, то выпрямляется — полюбоваться, как его собственный член исчезает внутри Дженсена, и от этого Дженсен хочет покраснеть, но краснее его щеки быть уже просто не могут. — Вот так, пожалуйста, пожалуйста, мистер Коллинз, еще, пожалуйста! Ему кажется, что, если он сейчас откроет глаза, все пропадет, а эта милая иллюзия окажется его очередной жаркой фантазией. Но мистер Коллинз снова наваливается на него, придавливая собой к столу, и поворачивает его голову свободной рукой к себе, наконец-то целуя. Они целуются впервые, и Дженсен почти кончает от этой мысли, от длинного языка, проходящегося по кромке его зубов и гладящего его язык, смешивая их слюну. Во рту Дженсена еще теплится вкус члена шефа, и мысль о том, что они наконец делают все это, заставляет его толкаться назад быстрее, сильнее, отчаяннее и стонать, хныкать, просить. — Черт... — не выдержав, рычит мистер Коллинз и засаживает ему так, что яйца шлепают о мошонку Дженсена, и тот, сдавив свой член еще сильнее, кончает, выкрикнув имя босса — Миша. Это странное, необычное, но чертовски сексуальное имя, которое заводит его так же, как и его обладатель. Он чувствует чужую сперму спустя, кажется, кучу времени; она белыми полосами падает на его поясницу (видимо, мистер Коллинз вышел из него перед тем, как кончить), стекает вниз по бедрам. Миша наваливается сверху, стараясь передохнуть, и Дженсен может только слабо улыбаться, наконец-то удовлетворенный. — Мне чертовски нравится, как ты возмещаешь моральный ущерб, — смеется Миша ему на ухо. Дженсен тоже улыбается, кивает. — Я не против возместить вам еще что-нибудь, — хриплым, но веселым голосом говорит он. Мистер Коллинз, вставая с него, усмехается. — Ловлю на слове. А это значит, что следующий раз у них точно будет. И, судя по всему, довольно скоро.