Счастье мое и жизнь

      Звонок застал меня, когда я только что вышел из ванной, еще в пижаме. Так и открыл двери. Я не поверил глазам: на пороге стояла Катя. Утренние лучи солнца падали из окна и, будто высвечивали всю ее. Знакомая синяя бархатная жакетка была надета на ней, волосы заплетены в косу, над косою синий бант, а на лбу короткие пряди волос завивались в колечки.       Я все смотрел на нее и молчал, хотя давно пора было что-нибудь сказать. Но странные чувства обуревали меня. Это вроде бы была Катя, которой я всеми силами добивался, которую любил. И вот она пришла ко мне, а я не рад. Я даже немного разочарован, что пришла она, а не кто-то другой.       Наконец, я пригласил ее войти. Катя смотрела на меня строго.       - Миша я пришла к вам по делу. Вы оденьтесь, причешитесь. Где мне подождать?       Будто очнувшись, я побежал по коридору и распахнул двери в большую комнату, которая служила мне гостиной.       - Пожалуйста, вот сюда. Извините…       - Напротив, вы извините.       Катя вошла в комнату. Я видел, как она осмотрелась и подошла к окну. Как-то она сказала, что любит Собачью площадку. Тогда меня это очень обнадежило, ведь Собачья площадка хорошо была видна из моего окна. И, когда Катя, Николай Антоныч и Нина Капитоновна в прошлом году были у меня в гостях, Кате явно понравилась моя комната.       Вскользь подумав об этом, я побежал в спальню, вынул новый синий костюм, тщательно причесал еще влажные после ванны волосы на косой пробор. Подумав, обрызнул только что выбритое лицо одеколоном.       Я с минуту не решался выйти к Кате. Не хотелось мне этого разговора, по какому бы делу она ни пришла ко мне. И я не ошибся. Стоило мне войти, как Катя сказала строго:       - Миша, я пришла, чтобы ответить на все ваши письма. Что за ерунду вы пишете, что я буду раскаиваться, если не выйду за вас замуж! Вообще - это мальчишество писать мне каждый день, когда вы знаете, что я даже не читаю ваших писем. Вы прекрасно знаете, что я никогда не собиралась за вас, и нечего писать, что я вас обманула.       Она говорила очень возмущенно, будто сама моя любовь к ней была чем-то оскорбительным. Я отвернулся и смотрел в пол, на котором солнце через занавеску рисовало тенями замысловатые узоры.       - Долго объяснять, почему я прежде позволяла говорить об этом. Тут было много причин. Но вы же умный человек! Вы никогда не обманывались в том, что я вас не любила.       Ее причины были мне известны. Она всегда любила его, Саню! Еще со школы. Ведь он во всем лучше меня. А моя любовь - это мусор, нечто оскорбительное, чем можно с легкостью пренебречь. Я в ее глазах лишь мелкий подлец, подручный Николая Антоныча. Кажется, так она назвала меня в разговоре с Ниной Капитоновной…       Кровь ударила мне в лицо, я почувствовал, как загорелись уши. Плохо понимая, что говорю, я выпалил:       - А с ним ты будешь несчастна!       В самом деле, что он может дать ей, кроме бессонных ночей и бесконечного ожидания, неизвестности, вернется ли он из очередного полета или замерзнет где-нибудь?       - Почему вы говорите мне "ты"? - Спросила она холодно. - Я сейчас же уйду.       - А с ним ты будешь несчастна! - Повторил я, будто от того, что я произнесу эти слова, она на самом деле станет несчастна.       Я почувствовал, что от ярости и от обиды у меня дрожат колени. В этот момент мне, действительно, захотелось, чтобы Катя ушла. Я даже хотел крикнуть ей, чтобы она убиралась. Ведь пришла лишь для того, чтобы растоптать меня и мои чувства. Но я, конечно, не посмел. Если бы я сам велел ей уходить, это был бы конец, окончательный и бесповоротный. А я не мог оставить ее, не мог не любить ее. Это какой-то замкнутый круг: я понимал, чувствовал все ее презрение ко мне, меня это ранило, но я не мог прекратить эти мучения и перестать ее добиваться. Я не знал, что мне делать.       - Я убью себя и вас! - Прошептал я.       - Если вы убьете себя, это будет просто прекрасно. - И снова Катя оставалась глуха к моим чувствам. - Я не хотела с вами ссориться, но если на то пошло, какое право вы имеете говорить подобные вещи. Вы затеяли интригу, как будто в наше время на девушках женятся с помощью каких-то идиотских интриг! Вы человек без всякого достоинства, потому что иначе вы бы не стали каждый день ходить за мной по пятам, как собака. Вообще вы должны слушать меня и молчать, потому что все, что вы скажете, я отлично знаю…       "Ничего ты не знаешь!" - хотелось крикнуть мне, а потом схватить ее, сдернуть с моего серого дивана и спустить с лестницы. Пожалуй, в этот момент я ненавидел ее и не понимал, зачем она пришла ко мне. Выходило, что только лишь для того, чтобы оскорбить, унизить и порадоваться моему поражению.       Но, разумеется, это было не так, потому что, помолчав, Катя, наконец, перешла к делу.       - А теперь вот что: что это за бумаги, которые вы взяли у Вышимирского?       Еще можно было выиграть время и переубедить ее. Поэтому я спросил:       - Какие бумаги?       - Миша, не притворяйтесь, вы отлично знаете, о чем я говорю. Это те самые бумаги, которыми вы пугали Николая Антоныча, что он прежде был биржевой делец, а потом предлагали Сане, чтобы он отказался от меня и уехал. Дайте их сюда сейчас же, слышите! Сию же минуту!       Я закрыл глаза и глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Что мне остается? Она приходит сюда, оскорбляет меня, а потом приказывает отдать ей бумаги, точнее тетради с вырезками из старых газет, которые собирал Вышимирский, а потом отдал мне. Еще у меня было несколько векселей и доверенностей, подписанных Николаем Антонычем. Но Катя не может знать точно, что именно я взял у Вышимирского…       Что же мне делать? Отдать ей все? Но - боже мой - сколько труда стоило добыть все это. И я не могу это ни отдать, ни не отдавать. Что мне сделать? Как завоевать ее? Может быть, встать на колени и просить?…       - Миша, не смейте, вы слышите!       Я стиснул зубы. Катя смотрела на меня и ждала. Я молчал.       - Миша, - сказала она уже мягче, - поймите, что вам теперь совершенно не нужны эти бумаги. Все равно ничего нельзя изменить, а между тем мне стыдно, что я почти ничего не знаю о моем отце, в то время как о нем уже пишут во всех газетах. Они мне нужны - лично мне и никому другому. Ах вот в чем дело! Я даже задохнулся от злости. Вот зачем она пришла! Чтобы забрать у меня бумаги и отдать их Сане!       Я прошелся по комнате и, наплевав на все, грубо сказал:       - Ничего не дам!       - Нет, дадите! - Возразила Катя, и от волнения у нее покраснели щеки. - Если вы не дадите, я буду думать, что это снова ложь - то, что вы мне писали.       Это было последней каплей. Горло у меня перехватило. Не сказав ни слова, я вышел из комнаты. Не знаю, что стало со мной. Я зашел в ванную и включил воду. Наверное, я был не в себе, потому что от отчаяния сунул голову под кран. Холодная вода стекала по лицу, остужала горящее лицо, вода текла на плечи, мне становилось холодно, и это было хорошо - холод действовал отрезвляюще. Я не слышал, как Катя зашла в ванную и испуганно позвала меня:       - Миша! Что вы делаете?       - Я сейчас приду. - Сказал я громко и внятно.       - Вы сошли с ума!       - Идите, я сейчас приду! - Повторил я, начиная сердиться, что она видит меня в таком состоянии.       Катя вышла. Я выключил воду и пошел в спальню. Тетради были в спальне, я читал их вчера вечером перед сном. А векселя и доверенности - главные доказательства - лежали в гостиной в ящике письменного стола.       Я взял все четыре тетради и отнес их Кате. Она лишь открыла первую страницу одной из тетрадей. Взглянула на меня со смесью брезгливости и жалости и подчеркнуто вежливо произнесла:       - Спасибо, Миша.       Я не стал ее провожать. Когда за нею захлопнулась дверь, я достал из ящика векселя и доверенности. Нет! Ничего еще не кончено. Игра продолжается. Я проиграл только две партии.