Отравленная кровь

Терпение — это добродетель, терпение — это золото, терпение — это то, на чём держится мир, а также то, чего у Клауса нет и в помине. Зато у Элайджи его в избытке. Клаус ненавидит это всем своим существом. Элайджа — терпеливый, сдержанный, носит идеально выглаженные костюмы, так удачно отражающие его невозмутимую натуру. У него тонкие губы, кривящиеся сейчас в самодовольной усмешке, и слишком, чересчур сильные руки: не должны они быть такими, не должны лишать какой-либо возможности шевелиться, хоть что-нибудь сделать. Клаус же, чёрт побери, сильнее, но сейчас почему-то именно его запястья привязаны к кровати пропитанной вербеной верёвкой. Рубашка у него сбилась, и он разгорячён до раздражения, возбуждён до пика и зол до невозможности. Только вот Элайдже, судя по всему, абсолютно на это плевать. Сохраняя невозмутимое выражение лица, он неторопливо закатывает рукава своей идеально белой рубашки, открывая руки — блядь, его руки, — и бросает на Клауса быстрый взгляд. Не отвлекаясь от своего занятия, хмыкает: — Я бы посоветовал тебе успокоиться. — Иди к чёрту, — шипит Клаус в ответ, облизывая пересохшие губы и сглатывая скопившуюся во рту слюну. Ему так горячо, что это кажется просто нереальным, невозможным, и он проклинает свои обостренные ощущения, как не проклинал никогда. Элайджа наклоняется близко-близко, невероятно, чтоб его, интимно. Мягко прижимается тёплыми губами к открытой шее прямо под подбородком, и Клаус шипит, вскидываясь на кровати буквально всем телом и подаваясь навстречу прикосновению — давай же, ну, ближе, сильнее, прокуси мне кожу, напейся моей крови, перестань быть таким мстительным ублюдком. Клаус знает: это именно месть. Не может быть ничем иным. — Тшш, — Элайджа мягко проводит пальцами по его волосам, скользит к скулам и оглаживает: легко, мягко, самыми подушечками. Этого недостаточно. Хочется грубого, жёсткого, до синяков и до крови, чтобы кружило голову и раздирало на части, но они играют по правилам Элайджи, и желания Клауса в них не входят. Чёртова смена ролей, от которой хочется избить: до крови из носа, до хрипов в лёгких. Что Клаус и пытается делать. Руками он пошевелить не может — от каждого лишнего движения вербена начинает заново жечь, — потому с силой пинает Элайджу коленом в бедро. Идея, правда, оказывается дерьмовой. Брат резко перехватывает обе его ноги, разводит в стороны, тут же оказывается между бёдер и прижимается до невозможности близко. Клаус чувствует его твёрдый член сквозь ткань и, едва не застонав, подаётся навстречу — потереться собственным, хоть как-то, но не получается, потому что Элайджа отпускает его ноги и грубо прижимает за бёдра к кровати. — Я тебе сказал успокоиться, разве нет? — говорит жёстко, и в голосе у него проскальзывает что-то настолько тёмное, страшное, опасное, что у Клауса всё сводит от горячего предвкушения. — Не расслышал. — Он улыбается широко, дерзко, обнажая вылезшие клыки, и вгрызается ими в собственное плечо. До боли, до крови, чуть ли не выдирая плоть. Знает: Элайджа слаб до его крови. И оказывается прав, потому что глаза у того темнеют, и под ними проступают чёрные венки: знак жажды, знак желания, которое так просто не переборешь. Клаус и не хочет, чтобы Элайджа перебарывал. Он отрывается от своего плеча и откидывается назад на подушки. Облизывает выпачканные в крови губы и приглашающе поводит подбородком в сторону раны — давай, вперёд, я весь твой. — Никлаус, ты пожалеешь. — Голос у Элайджи совсем хриплый и низкий, от него всё тело напрягается и становится тяжело дышать, будто что-то в горле мешает воздуху. Даже сейчас брат умудряется сохранять самообладание — не кидается, не впивается в плечо, пока то не зажило. Лишь вновь наклоняется и ведёт по укусу языком, слизывая сочащуюся кровь медленно, обстоятельно, и при этом неотрывно смотрит на Клауса своими чёрными глазами. Он хрипло выдыхает и пытается поймать губы Элайджи своими. Но тот отстраняется и хватает пальцами за подбородок, грубо сжимая — так, что под силой прикосновения чуть не крошится кость. Клаус дёргает верёвку: хочется ударить в ответ, но вербена вновь жжёт кожу с мерзким шипением, и он не выдерживает — коротко вскрикивает. — Лежи. Смирно, — отчеканивает Элайджа, а Клаус даже ответить не может. Сначала потому что брат всё ещё сжимает пальцами его подбородок, а потом — потому что тот наконец-то его целует, грубо терзая губы клыками. Рот Клауса наполняется кровью, которую не выходит сглотнуть — она стекает из уголка рта по щеке вниз, пачкая простыни. Плевать. От вкуса ведёт, и Клаус жадно отвечает на поцелуй, тоже кусаясь и не отпуская от себя. Элайджа подаётся навстречу. Клаус обхватывает его бёдра ногами, прижимая ближе, а собственные вскидывает вверх. Абсолютно бесстыдно трётся о чужой член и глухо стонет брату в рот. Только вот тот почти сразу реагирует на нарушение своих приказов. Ему вновь хватает терпения, и он резко отрывается от поцелуя, чтобы положить на грудь Клауса раскрытую ладонь, вжимая его в кровать. Клаус зло рычит: неужели тому ещё не надоело? А затем хрипит: — Элайджа, прекрати уже этот балаган. Тебе ведь не меньше моего хочется. Элайджа не отвечает — только издевательски хмыкает и ведёт рукой вниз, не отрывая её от тела, и наконец, господи, наконец дотрагивается там, где хочется больше всего: накрывает ладонью возбуждённый член и чуть надавливает. Клаус выгибается, подаётся навстречу, ёрзает по постели — только бы не убрал руку, лишь бы не прекратил. Но конечно Элайджа убирает, конечно прекращает. Ведёт в сторону, на бедро, и начинает мягко поглаживать сквозь ткань брюк — не то, не так, и от этого хочется в голос выть. — Чтоб ты провалился, — шипит Клаус. Он хочет ещё многое сказать, но Элайджа пресекает все попытки самым элементарным способом — зажимает ему рот свободной ладонью, и Клаус приглушённо рычит: как только посмел? Извернувшись, насквозь прокусывает мешающую руку. Во рту снова собирается кровь, на этот раз уже чужая, и это даже лучше, от этого сразу приливают силы. Клаус заново пытается дёрнуть верёвку и наконец её оборвать, но не успевает. Элайджа от боли разъяряется и одним стремительным движением переворачивает на живот. Тут же кладёт неповрежденную руку на затылок, собирая волосы в кулак, и вжимает лицом в кровать — сильно, грубо. Вербена снова жжёт кожу на неестественно вывернутых руках. Клаус сплёвывает кровь на подушку и хрипло смеётся. — Только попробуй ещё что-нибудь выкинуть, — зло бросает Элайджа, вытирая окровавленную руку прямо об одежду Клауса, а затем тот слышит звук расстёгиваемой пряжки и расплывается в самодовольной улыбке — всё же разозлил, всё же заставил потерять контроль. Клаус облизывает перемазанные кровью губы и прикрывает глаза, только вот вместо того, чтобы содрать с него брюки и наконец оттрахать, Элайджа захлёстывает ему на шею ремень и затягивает тот, чуть ли не перекрывая доступ к воздуху. Блядь. Клаус дёргается, но от этого становится только хуже — ремень давит на кадык, пережимает горло. Становится тяжело дышать, а когда Элайджа прижимается горячими губами к уху и легко трётся щетиной о щёку, по всему телу проходит дрожь. — Я предупреждал, — нежно шепчет он, прикасаясь к мочке кончиком языка, целуя за ухом, зарываясь носом в волосы, господи-господи-господи, Элайджа, чтоб тебя. — Не всегда всё идёт так, как тебе хочется. Не всегда контроль у тебя. И тебе это нравится. Клаус даже не отрицает — правда нравится. Настолько, что кажется, если Элайджа по-нормальному дотронется до его члена, то спустит Клаус сразу же, несмотря на тысячу лет опыта, который идёт ко всем чертям, потому что в этой тысяче лет не было Элайджи. Элайджи, которого всегда, всегда хотелось больше всего, больше всех. Хотелось грязно, ядовито, на грани ненависти и жажды порвать в клочки — лишь бы не достался никому другому. Клаус умудряется чуть повести головой, податься ближе к прикосновениям и прогнуть спину, задницей вжимаясь в чужой пах — абсолютно откровенная провокация, но Элайджа отвечает на неё сразу же. Толкается бёдрами вперёд, ведь даже он не железный. Клаус это прекрасно знает, иначе бы его сейчас здесь не было, и они оба так бы и давили внутри самих себя чёрную, прожжённо греховную похоть. Дыхание Элайджи, до этого ровное, наконец-то сбивается, и он утыкается лицом Клаусу в шею, дёргая за ремень и заставляя откинуть голову, втягивает носом запах. Клаус знает, что пахнет он сейчас потом, кровью и безумным, до предела взвинченным желанием — терпко и солёно. Элайджа хрипит ему на ухо что-то невразумительное и резко обрывает верёвку. Клаус облегчённо выдыхает: наконец-то можно свободно двигаться. Только вот он не хочет, и Элайджа это понимает, иначе бы ни за что не отпустил. Но больше не достаёт вербена, слезшая на запястьях обожжённая кожа сразу же затягивается, и одной рукой Клаус сжимает в кулак простыни, а другой накрывает лежащую на его бедре ладонь Элайджи, вонзаясь ногтями в кожу. Тот и не реагирует толком, лишь сжимает пальцы сильнее и начинает двигать бёдрами, как делал бы, занимайся они сейчас настоящим сексом. Клаус хаотично подаётся навстречу, сам трётся членом о кровать, в которую его буквально втрахивают, коротко зло стонет, шипит, матерится, и Элайджа, одним резким движением содрав обжигающий горло ремень, начинает беспорядочно водить губами по шее, целуя, кусая, оставляя тут же затягивающиеся синяки и засосы, дышит тяжело, горячо, сбивчиво. У Клауса просто крышу сносит, да и у Элайджи, кажется, тоже, потому что руки его уже просто везде — он то оглаживает бёдра, то водит по бокам, то лезет под рубашку и царапает ногтями низ живота, то сжимает сзади шею, и Клаус просто не может не отзываться на каждое из этих прикосновений. Выстанывает невразумительные проклятия и извивается по постели. Когда Элайджа запускает руку ему в трусы и обхватывает член, до крови расцарапывает тому тыльную сторону ладони и кончает на выдохе с глухим горловым хрипом. Оргазм заставляет Элайджу застонать сразу вслед за Клаусом, и он сжимает зубы у него на плече, почти тут же опадая на кровать. Клаус слышит тяжелое дыхание, чувствует рядом жар и, чуть подвинувшись к Элайдже, поворачивает голову, чтобы мазнуть клыками тому по щеке. Элайджа кладёт раскрытую ладонь ему на поясницу — властно, словно ставя точку и подводя черту — и говорит тихо: — Мне нужна твоя кровь. Я уже чувствую, как по телу разливается твоя отрава. Клаус ухмыляется, прокусывает себе запястье и подносит руку к губам брата: — Уже тысячу лет как.