Life through Hole. Part 3.

Я так счастлив, ведь сегодня Я нашёл своих друзей, они в моей голове. Я так уродлив, но всё в порядке, Ведь и ты такой, мы разбили наши зеркала. Каждый день это утро воскресенья. Обо всём этом я переживаю и я не боюсь, Зажги мои свечи в оцепенении, Ведь я нашёл бога! - Nirvana - "Lithium". - Что вы видите, Док? - я стою напротив подвешенного к стене зеркала в витой позолоченной раме, охватывающей его отражающий предметы идеально гладкий круг. Я вглядываюсь в зеркальную поверхность уже несколько минут с того самого момента, как переступила порог кабинета мистера Кауфмана, который неожиданно вызвал меня к себе, хотя наш последний сеанс был только вчера. Вчерашний день я могу вспомнить лишь в смутных его очертаниях, словно в смазанных чьей-то рукой красках, тем не менее, способность понимать и осознавать происходящее постепенно вернулась ко мне. Я решила мысленно проговаривать какие-либо моменты прошедшего дня про себя в момент их непосредственной длительности. Таким образом, вчерашний день я помню по вяжуще-горькому привкусу метадона во рту и каких-то новых таблеток, которых я раньше не видела в своих порциях; запаху гари в столовой, где что-то сгорело во время готовки; ощущению холода ранним утром, когда я оказалась на полу, и размытому виду за запотевшим окном в рекреационной, где я проводила вечер вместе с остальными пациентами. Нас пичкали таблетками, как всегда по расписанию, пока мы неспешно говорили о каких-то глупостях, не имеющих в сущности никакого значения. Кого-то забирали на процедуры, куда провожали медсестры, кто-то засиживался до позднего вечера перед работающим экраном телевизора, голубоватый, мигающий картинками свет от которого заливал полутемное пространство комнаты. Кажется, вчера было пасмурно, а по крыше даже барабанили капли несколько раз начинавшегося дождя. Элис Мур рассказывала своим сиплым едва различимым голосом о планах на жизнь после выхода из больницы и избавления от наркозависимости. Это была высокая фигуристая девушка старше меня лет на пять, с голубыми глазами и крашенными в рыжий волосами. Она курила, как паровоз, и в прошлом сыграла в нескольких любительских фильмах, после чего с карьерой актрисы было покончено, и теперь Бродвей появлялся лишь в ее грезах недостижимым бульваром в огнях. На деле же она мечтала о самом обыденном и привычном для молодого человека в Америке: о семье, домике с милыми соседями рядом и стройном далматинце. Она уже спланировала свою будущую поездку в Канаду и воссоединение с бывшим женихом. Я в ответ обмолвилась только о желании сбежать, не уточняя, чем это обусловлено и куда именно я хочу уйти. - Вы видите себя, когда смотрите в зеркало? Я раздумывала о своем будущем побеге, чей срок неумолимо приближался, измеряясь степенью моего нарастающего по мере текущих дней нетерпения и дрожащего в груди тягучего предвкушения пьянящего запаха свободы. Он непременно опьянит, очарует, обезумит от своей внезапной непривычности и желанности, когда я буду наблюдать за горизонтом, стоя где-нибудь на обдуваемом всеми ветрами холме, пока холодные порывы будут трепать одежду и волосы. Я смотрела в потолок с широкой тенью гардины, освещенной светом фонарей с земли, и представляла себе, планируя в точности и практически переживая это уже в настоящий момент, как соберу свои вещи в рюкзак, выйду ночью или рано утром, когда весь город еще спит под розоватым туманом облаков, и уйду в неизвестность. Все эти ставшие прямыми целями мечты так увлекали, что казалось, будто я уже побывала там, на свободе, поэтому через некоторое время я решила сознательно блокировать эти фантазийные потоки, чтобы не увязнуть в них, как в прошлый раз. Если тогда это было какой-то необходимостью, то сейчас может стать реальной помехой. Но без этих мыслей приходили другие, более темные, когда из-за бессонницы от каких-то таблеток я не могла сомкнуть глаз. Во время своего нахождения в больнице, последнее чего бы я хотела - это визиты каких-либо друзей, однако за все время я не получила даже ни одного звонка. Надо сказать, в такие моменты ночной бессонницы это особенно удручало и даже злило, хотя я не имела права требовать от этих людей что-либо. Но где же, если верить словам Кортни, наша сплоченная семья из друзей и товарищей? После некоторых размышлений с помощью дневника, который, как бы странно это не звучало, действительно был единственным слушателем моих мыслительных потоков сознания, стало ясно, что мы действительно представляем собой один оплот музыкальной волны, в которой также вращаются, как электроны вокруг протона, остальные представители, наши знакомые и союзники в общем деле. Электроны - множество андеграундных групп, которые сумели высвободиться из темной массы и взойти на вершину, хотя в нашем случае это достаточно относительное понятие. Протон в нашем случае представляет собой все то, ради чего мы это делаем: наши современники, общество, люди, отчаявшиеся найти какую-то цель в жизни, течение времени, конец 20-ого века. Мы зависим от этого, а потому и вращаемся вокруг, но на некотором отдалении; на самом же ядре разместилась группа, руководящая этим парадом планет, та, в чьих руках красный флаг, а текстах рычащий завуалированный призыв. Несмотря на все это, наши стремления уже давно перестали быть схожими. Наши представления о жизни, наши взгляды на грядущие перемены, наш внутренний дух, наши ценности и нравственность, наши цели и желаемые итоги. Все это уже давно не является общим. Связи ослабевает, взаимное притяжение колеблется, волнами рассылая трещины в нашей общей материи, веревка рвется, составляющие разлетаются в невесомости, уходя в собственных направлениях, как и все люди этой казавшейся когда-то сплоченной коммуны. Наше будущее разламывается на две половины, наши дороги ветвятся навсегда, мы расходимся в стороны, как перед дуэлью, и смотрим в глаза своих бывших братьев, ожидая, когда те выстрелят в нас, хладнокровно презирая глупые желания, противоречащие грядущему прогрессу и разложению общества, в котором наши бывшие браться и сестры видят только свет. - А что видишь ты, когда смотришь в зеркало? - за моей спиной возникает фигура поднявшегося со своего места доктора Кауфмана. Пальцы касаются холодной гладкой поверхности зеркала. Была ли та видимость нашей сплоченной семьи лишь иллюзией, как и все вокруг? Возможно, я лишь сама разрушаю то, что существовало всегда, но сейчас кажется мне надуманным и картонным? Было ли это? Есть ли семья и друзья, братья и сестры? Или это был просто метафорический бред из уст наших губителей? - Ничего. Зебру без полосок, тень без человека, птицу без крыльев. - Это плохо, когда человек не видит себя. - Как я могу видеть себя, если даже не понимаю, кто я? Если ребенок смотрит на себя в зеркало, но ему не сказали его имени, и кто он есть, он не знает, что видит. Просто какой-то абстрактный образ своего лица. Но в то же время... другие не имеют права выбирать за нас, кем мы должны быть. Мы выбираем это сами, - я поворачиваю голову в сторону стоящего за моей спиной мужчины, глядя на него исподлобья, - только забыли как. - Забыли, да, - с усмешкой в усы Кауфман проходит к своему столу, приговаривая что-то про себя, и садится за него, раскапывая кипы бумаг, - твоя программа избавления от наркотической зависимости включает в себя двенадцать шагов, в сумме - две недели. Лечение идет по плану, никаких срывов и болезненных состояний, благодаря относительно несильному уровню зависимости, - пальцы поглаживают маленькую фигурку слоника из синего стекла, что стоит на тумбочке рядом с зеркалом, пока я оглядываю его, вслушиваясь в голос доктора, - но меня беспокоит другое, - подняв глаза на зеркало, я вижу, как Кауфман сложил руки замком на столе и смотрит на меня через толстые стекла очков, вынуждая обернуться, - корни твоей проблемы гораздо глубже, чем можно было бы предположить, хотя это не очень редкий случай. - Что же со мной не так? - За определенное количество наших сеансов, наблюдений и разговоров, - как всегда, издалека начинает он, оглядывая бумаги, снова оказавшиеся в его руках, - я пришел к выводу, что симптомы, сопутствующие твоей болезни, более всего напоминают шизофрению, - в кабинете воцаряется немая пауза, - начальная стадия шизофрении и расстройство личности, проще говоря, раздвоение. Я тихо усмехаюсь, невидяще глядя в угол кабинета, где рядом с дверью примостился загнутый в сторону окна фикус. - Забавно. Я не думала о таком развитии, - замечаю я, а затем перевожу взгляд на засевшего, как за баррикадой, за своим столом врача, - и как мне понимать это? - Шизофрения в твоем случае выражается в неспособности отличать реальность от мира фантазий, - густой размеренный голос обволакивает, словно усыпляя стуком метронома, - ты можешь не помнить событий из реальной жизни, но верить в физическую правдивость своих мыслей, воображения. Также в твоем сознании существуют две личности, порожденные из одной когда-то цельной, - напалм горящим потоком бежит по венам, крупными сгустками тромбов застревая в сосудах. Я не чувствую никакой боли, но кажется, что уже скоро тело разорвется от переизбытка странной субстанции слов доктора, превращающихся во мне в горючую вязкую смесь. Нахожусь ли я в кабинете с зеленоватыми стенами и портретами известных деятелей в области психоанализа, или я лежу в палате, глядя в потолок раскрытыми глазами, пересохшими от недостатка омывающей белок внутриглазной жидкости? Может, надо мной лишь темное пятно белесого потолка, а голосом стал шорох ветра, задувающего через приоткрытое окно и треплющего занавеску. Я вдруг резко осознаю, что происходило долгое время в моем недалеком прошлом, пока откуда-то со стороны слышится сухой стук падающих на дно пластикового стаканчика таблеток и капсул. - Они не могут прийти к соглашению в твоем сознании. Из-за этого ты можешь не помнить каких-то своих состояний, слов, поступков, людей, так как пребывала в тот момент под властью другой личности, - ты открываешь глаза и видишь черный потолок, удивляясь, куда же делась шумная автострада центра Сиэтла, где ты шагала, вдыхая выхлопные газы полной грудью. - Вы хотите сказать, что многие моменты из моей жизни были не более чем продуктом разыгравшегося воображения? - фитиль мерцает и мгновенно гаснет, чтобы потом вновь озарить душную темноту закрытой со всех сторон коробки, в которой ты бродишь, озираясь в невесомости. Я чувствую пол ногами, я стою посередине вакуумного пространства, оглушенная стуком метронома. Кивок головой в сторону, настороженный взгляд врача - видение пропадает, исчезая за стенами кабинета вместе с назойливым стуком. Напалм ползет по моим сосудам. - Именно так. - Мое тело могло валяться в углу комнаты, а сознание уходило и контактировало с какими-то несуществующими в тот момент людьми, пребывая в ситуации, до ужаса синонимичной реальности? - пузыри сверкающим, переливающимся потоком прозрачных медуз без щупалец взлетают вверх, опережая меня и достигая поверхности качающейся воды раньше, чем это делаю я. Холодный воздух обжигает дыхательные пути и иссушает глаза, кожу лица, заставляя ее скукожиться. - И эти две личности разделились неслучайно? Я намеренно разделила их на существующую в объективной реальности и в моем желаемом мире? - И они смешались. Между ними шла своего рода борьба, борьба внутри тебя, и ты путалась, а сейчас эти их проявления не зависят от твоих желаний. Я полагаю, что именно это поспособствовало развитию зависимости от наркотиков. Подсознательно, будучи мыслящим и анализирующим человеком, ты пыталась эти две реальности соединить в одну, выбрав за основу измерение своего сознания. Вероятно, по этой же причине ты не можешь избавиться от зависимости полностью. Она, как клей, стягивает эти две реальности. В этом мире ты не жила практически, поэтому легче снова прятаться в панцире. - Стоп. Но я же видела все это, чувствовала людей рядом с собой, слышала их, - я снова в начальной школе и отчаянно пытаюсь объяснить происходящее хладнокровному судье передо мной. Его слова обличают мою завуалированную ложь, ослепляя меня. Мне некуда деться от его взгляда, я не могу убежать и закрыться в подсобке для швабр, чья закрытая дверь едва виднеется в каменной стене в коридоре католической школы. Я бы сбежала, но уже заранее чувствую, как стук каблуков под быстрыми шагами гулко отдается от серых стен. Теперь деться некуда. Остается только глотать нарастающий раз за разом ком в горле, блокируя мысленные образы, возникающие в голове от постепенного понимания происходившего. - Поэтому я и называю это прогрессирующей шизофренией, но на начальной стадии. Ее можно вылечить и достаточно легко, - он опускает лицо в ворох бумаг на своем столе, выискивая что-то глазами, - поэтому я бы посоветовал тебе после окончания курса терапии обратиться в какое-либо заведение, где помогут уже с проблемой твоей психики, - пухлые руки протягивают по зеркально отполированной поверхности стола несколько бумаг с изображениями аккуратных зданий больниц. Я чувствую, как внутри закипает злость, переливаясь через горло сосуда в виде моего тела сквозь глаза. Я сильно прикусываю поджатые губы зубами, стараясь не издавать ни звука в настоящий момент, что дается с трудом. Жар в глазах побуждает закрыть их, чтобы охладить пересохшими изнутри веками, но я не делаю этого, молча глядя на бумаги и кусая губы изнутри. Вкус железа, окислившийся, мерзкий. Вкус железного кола, который вбивают в мой затылок с металлическим звоном. Он сотрясает стенки трещащего черепа, и я могу ощупать языком холодное острие прошедшего насквозь в мою голову кола, испачканного в крови и крошках костей. Я резко поднимаюсь из-за стола, слыша скрежет стула под собой, и, покачиваясь в неясном пространстве, дохожу до стены с зеркалом. Я вижу собственное приближающееся отражение, пока оно не замирает вместе со мной в шаге от стены. Я считала, что могу стать свободной уже очень скоро, что смогу уйти от этого мира далеко, наслаждаясь течением жизни вдалеке от цивилизации, но это оказалось пустыми мечтами. Он рекомендует мне продолжить лечение, потратив последние мгновения уходящей жизни. Только сейчас ярким щелчком, отдавшимся в гудящей голове гулким эхом, появляется полное понимание ситуации. Времени почти не осталось. Я чувствую и слышу эту бьющуюся налитым кровью сосудом мысль интуитивно, не понимая ее значения в полной мере. Времени совсем не осталось. Оно кончается, собираясь в нижней нише песочных часов, пока мы беспомощно следим за течением тонкой струйки песка, испытывая совершенно разные чувства и задумываясь о разных вещах. Вдруг становится очень ясно, на что была потрачена жизнь, на какие бессмысленные вещи мы тратили ее. Нет времени на жизнь, нет времени на свободу и молодость, нет времени на веселье. Наше веселье кончилось, распространяясь лишь ядовитым газом пира посреди чумы, которым правят те, кому течение времени только на руку, кто не будет сопротивляться, а понесет флаг вперед сам. Мы потерянное поколение людей, которое пытается вернуть способность чувствовать с помощью наркотиков и бесчисленного множества самоубийств. Мы уже начинаем разлагаться изнутри, дожидаясь момента, пока угасающая жизнь в нас высохнет до самого основания. Так мало времени, чтобы все понять, чтобы решить что-то и выбрать. Так мало времени. Легко винить в своих бедах несуществующий материально, абстрактный предмет. Но это время не обвинишь в том, что люди сами сталкивают себя с обрыва, сами запираются в своих тюрьмах и умирают изнутри. Я вижу свое отражение в зеркале, глядя в покрасневшие сетью капилляров глаза, чувствуя себя буквально на самом обрыве перед падением в общую кучу, братскую могилу разлагающихся трупов, пока за спиной подталкивают невидимые руки. Моя последняя жалкая попытка к сопротивлению стоит за моей спиной, прислонясь к зеленоватой стене. Я вижу лукавую улыбку на ее искусанных до запекшихся ранок красных губах, безумное выражение в горящих зеленым темных глазах с сетью ярко-красных капилляров. Костлявая, словно смерть, ненормальная, обезображенная своим безумием часть меня, удерживающая наплаву, заставляющая совершать безумные вещи. Иногда я вижу ее зеленые сумасшедшие глаза на своем лице, когда голова идет кругом, а мир переворачивается с ног на голову. Где я есть? Кто я есть? - Что вы видите, когда смотрите в зеркало? Белого американского мужчину, успешного психолога с детьми и женой? - он останавливается за моей спиной, глядя в зеркало через стекла очков. - Я вижу себя. - Как именно? - Это невозможно объяснить. Видение каждого человека самого себя - понятие индивидуальное, поэтому нельзя сказать, каким именно себя видит человек, он просто знает, что это он и есть. - Я могу показать вам, как вижу себя, хотите? - я чуть опускаю голову, косясь на доктора за спиной. Он усмехается и кивает. Отойдя от зеркала, я беру со стоящей рядом у стены тумбочки вазу с цветами, предварительно вытащив засушенный букет из сосуда. В вазе плещется вода, и я, снова встав напротив зеркала, рывком выплескиваю ее на гладкую отражающую поверхность. Вода вырывается с секундным плеском, опадая на пол и стену, заливая зеркало; прозрачные струи, сливаясь вместе, сбегают по гладкой поверхности, соскальзывая без возможности задержаться за что-то. Зеркальную поверхность покрывает двигающаяся вниз невидимыми потоками водяная завеса, которая скругляет все отражения в стекле, делает их размытыми и неточными, лишь пятнами цвета на фоне многих других. - Так я вижу себя и видела все происходившее, - через паузу продолжаю я, - я не останусь ни на какое дополнительное лечение. Я слишком долго тратила жизнь и силы на какую-то чушь, поэтому сейчас у меня есть единственный шанс спасти положение, - я поворачиваюсь лицом к доктору, - время сеанса вышло, я пойду. - До встречи. Обрывки сказанных в кабинете доктора Кауфмана фраз все еще летают в голове эхолокационными волнами, отдающимися от стенок внутри моего черепа, когда стены его кабинета сменяются белыми коридорами женского отделения больницы. Я чувствую холод, сжимая плечи под вязаным свитером, доходящим почти до колен. В голове проскальзывают какие-то глупые бессмысленные фразы вроде замечания о том, что свитер вовсе не греет, и его можно выкидывать, что скоро настанут крутые холода, так как ноябрь медленно подходит к концу. Я поняла, что меня начинает трясти, только когда переступила порог палаты, покинув длинный коридор со смазанным множеством лиц вокруг. Спина упирается выступающим под кожей позвоночником в дверь, пока я тихо сползаю по ней вниз, опадая на пол. Связных мыслей в голове нет, словно кто-то перемешал в блендере все мои мозги, сделав из них жижу с паутиной сосудов. Я пользуюсь этим, надеясь заснуть прямо на полу и проснуться, зная, что все это мне только снилось. Я бы хотела проснуться от луча солнца, бьющего в глаза, все в этой же бледной палате с холодным воздухом, затем пойти через длинный коридор к окошку на выдачу медикаментов, затем в столовую, рекреационную, обратно в палату, снова беспокойный сон и появляющиеся сами собой планы на ближайший месяц. Я сжимаюсь клубком на холодном полу, прижимаясь щекой к его поверхности в попытках охладить кожу и понять, что произошло, и почему меня так знобит. Уж не от осознания ли, что моя жизнь была будто взаймы? Я неловко мотаю головой сама себе, зажмурившись и стиснув зубы. Не думая об этом, я вспоминаю лица близких людей, и каждый образ начинает внушать невыносимую злость, от которой хочется выть или нажраться валиума, чтобы почувствовать себя овощем. Невыносимо и отвратительно. Я слышу каждый звук, чувствую стук шагов за дверью по коридору, скрип колес тележки, бубнеж работающего в общей комнате телевизора и радиоприемника. Голоса и лица нарастают в один большой ком, давя на стенки черепа изнутри. Чувствуя, как глаза открываются сами собой, я ощущаю горящую внутри от неизвестного очага злость. Так, пасмурным осенним днем я узнала, что мой диагноз - шизофрения.