За кулисами «ФиФ»

– Будь ты проклят, Перри Утконос! – И-и-и... снято! Отлично, ребята! Объявляю десятиминутный перерыв, а потом сделаем еще пару дублей. От «перерыва» тут одно название: в это время режиссер вместе с операторами просматривает отснятые кадры, декоратор возвращает все бутафорские предметы мебели в то положение, в котором они должны находиться для нового дубля, особо отчаянный микрофонщик спорит со звукорежиссером и грозится уйти работать в «Канада Студиос», светооператоры поправляют лампы... Хорошо быть актером: для нас эти десять минут – действительно свободное время. И у меня остается еще девять из них после того, как «реактивный ранец» вместе с пристегнутым к нему мной спускается на пол с помощью тонких металлических тросов. Не то, чтобы я не мог спрыгнуть раньше – до земли не больше четырех метров, а мне такие прыжки не в новинку. Просто режиссер – страшный пессимист – считает, что если какая-то гадость и случится, то в самый неподходящий момент, а какой момент может подойти меньше для того, чтобы я как-нибудь повредил ногу, чем время съемок последних двух серий в сезоне? Руководствуясь нестареющим законом Мерфи, этот чудак скоро будет меня везде на руках носить. Я стремглав расстегиваю ремешки и оставляю ранец висеть в метре от земли, чтобы, на ходу поправляя галстук и одергивая пиджак, поспешить в твою гримерку. Толкнув дверь, без стука и разрешения я вваливаюсь в комнату. Уже скинув белый халат, ты сидишь в кресле перед зеркалом, позволяя художнице-гримерше замаскировать след от удара твоей щеке, и, не оборачиваясь, тянешь свое фирменное «А-а-а, Перри Утконос...». «Фирменное» оно лишь для тех, кто участвует в процессе съемки, потому что, как бы ни изгалялся монтажер звука над записями твоего голоса, ему так и не удалось превратить хорошо поставленный тенор выпускника музыкальной школы во что-то более или менее подходящее твоему персонажу – тебя приходится полностью переозвучивать. Гримерша берет карандаш, намереваясь подновить тени под твоими глазами. – Камила! – вдруг вскрикиваешь ты, выпрямляясь в кресле и едва не скидывая меня с подлокотника, на котором я уже успел умоститься. Катарина (а именно так зовут девушку) удивленно смотрит на тебя. – Сначала фиолетовый – потом черный! Это что, так трудно запомнить? – махнув несчастной гримерше что-то вроде «вон!», ты принимаешься краситься сам. Фиолетовый – потом черный, или черный, а после фиолетовый? Я не вижу разницы, и вряд ли ее видишь ты – скорее, это удачный способ поскорее избавиться от бедняжки Камилы-Катарины. Впрочем, ты можешь это себе позволить, ведь твои эксцентричные выходки никто из съемочной группы уже давно не принимает на свой счет. – Перри Утконос, – обращаешься ты ко мне, по-прежнему занятый макияжем. Меня начинает нервировать это обращение, но таков принцип съемок – называть друг друга именами героев во время перерывов, чтобы не «выпасть» из роли. – Ты не мог бы как-нибудь поаккуратнее, ты что, в полную силу бьешь, что ли? После каждого дубля на щеке след остается – я уже замучился маскировать все это! – Ладно-ладно, извини, – мне неожиданно становится по-настоящему стыдно. То ли я действительно плохо рассчитываю силу, то ли у тебя такая нежная кожа, но после каждого удара и правда остается яркий след. – Окей, – ты мельком улыбаешься и тянешься к бутылке минералки на столе. Крышка с шипением скручивается, ты приникаешь губами к горлышку, делая несколько жадных глотков, а я слежу за тем, как вздрагивает твое горло. На съемочной площадке +40 по Цельсию, душно и сухо – все из-за полутора десятков разномастных ламп и прожекторов, которые буквально вытягивают из актеров воду. – Будешь? – ты протягиваешь мне бутылку, вытирая губы тыльной стороной ладони, я принимаю ее и подношу ко рту. Бесконтактный поцелуй – это называется так. И ты это знаешь. Пока я пью, ты принимаешься расхаживать по комнате, держа спину привычно прямо-прямо, и так же привычно ноя: – На следующем дубле у меня позвоночник через горло прорастет, честное слово! Я больше не могу так сутулиться... Это для здоровья вредно, в конце концов! Знаешь, вот возьму и не подпишу контракт на следующий сезон, и пусть крутятся без меня, как хотят, – теперь ты принимаешься яро жестикулировать, и я даже не понимаю сейчас, чьи это жесты: твои или твоего персонажа. – Пусть Повенмайр сам своего Дуфеншмирца играет, раз уж смог озвучить – а что, скажет, что он применил к себе какой-нибудь Пластическаяоперацияинатор. Ты не представляешь, от каких предложений мне пришлось отказаться из-за съемок третьего сезона. Черт меня дернул подписаться на это... А хотя нет, не черт – это был ты, Перри Утконос, – ты смотришь на меня обвинительно, будто я – корень всех твоих бед. Уж в чем вы с твоим безумным ученым похожи, так это в повышенной говорливости и склонности драматизировать. – Ты видишь одни минусы, – я улыбаюсь в ответ на твой строгий взгляд. – О, ну, давай, назови мне хоть один плюс кроме того, что мы с тобой познакомились, – ты говоришь это тихо, а потом снова повышаешь голос: – это было сатисфакцией за то, что мне пришлось объяснять всем своим бывшим учителям музыки, что это не мой голос! – Мы узнали, что тебе к лицу платья, – я чувствую, как моя улыбка становится шире и бесстыдней. Ты цыкаешь на меня и быстро оглядываешься. – Хоть бы дверь сначала запер! – гневно шипишь, поднимаясь, чтобы исправить мое упущение. – Иди ты к черту, Перри Утконос, с такими выходками! Мне хватает и желтых статей о наших с тобой «отноше-е-ениях», – ты отчетливо обозначаешь в воздухе кавычки, – а если эта тема всплывет в уважаемых изданиях... – ...моей карьере конец, – заканчиваем мы в один голос: ты – раздраженно и я – передразнивая. За последнюю неделю я слышал эту фразу не меньше пяти раз. – Ой, как по-взрослому! – зло бросаешь ты, садясь обратно и теперь уже намеренно толкая меня плечом. Ну что ж, ты сам напросился: я заставляю тебя потесниться в кресле, а потом пересаживаю к себе на колени. Скрестив руки на груди, ты обиженно и упрямо смотришь в сторону. – Не сердись, – я обнимаю тебя за талию и легко целую в скулу; ты чуть прикрываешь глаза, но не бросаешь играть недотрогу. – Просто не то, чтобы это было что-то из ряда вон выходящее сейчас. А теперь, раз уж ты так мило закрыл дверь... – еще один поцелуй приходится в уголок твоих губ, и ты сдаешься, обнимая меня в ответ. На твоих щеках появляется тень того самого быстрого румянца, из-за которого часто приходится прерывать съемки: ты легко краснеешь, а Дуфеншмирцу такое не свойственно вообще. – Минута до съемки! – женский голос из-за дверей очень некстати разрушает идиллию. Ты, бессовестно хихикая над моим очевидным разочарованием, подхватываешь лабораторный халат и выпихиваешь меня перед собой из гримерки. – Поужинаем сегодня вместе, а, Перри? – ты продолжаешь толкать меня в спину по направлению к съемочной площадке, чтобы иметь возможность незаметно шепнуть эти слова. – Надену свою лучшую шляпу, – с усмешкой соглашаюсь я.