The Last Song I'm Wasting On You

Больше не будет больно и плохо, Сегодня не кончится никогда. Между выдохом каждым и вдохом С неба летит звезда. Гаснет звон последнего слога И шкатулка вопросов пуста. Больше не будет больно и плохо, Сегодня не кончится никогда

Знакомый голос окликает по имени, глубоким протяжным эхом отдаваясь от стен пещеры, в которой Он прибывает в своем внутреннем сознании. Звук раскатывается и вибрирует в замкнутом темном пространстве холодной пещеры со свисающими с потолка тускло сверкающими в темноте сталактитами, что напоминают затвердевшие в падении длинные капли свечного воска и меда. Стоит лишь вспомнить об этом, как сразу чувствуется запах гари и вибрирующее где-то в глубине жужжание потревоженного случайной мыслью роя. Противоречивый рой мыслей и образов, среди которых нельзя найти ничего явного и предельно ясного, но все они одинаково резко затихают, так и повисая в воздухе, словно в космической невесомости, от нового раската зовущего где-то у далекого выхода из пещеры голоса. - Курт? - Он открывает глаза, возвращаясь из медитативного состояния в объективную реальность настоящего момента, в котором стоящий над ним лучший друг с нетерпением повторяет одно и то же, словно мантру, - ты в норме? - Я в охренительной норме, чувак, - продолжение фразы слышно лишь ему самому, доносящееся в одних лишь темных просторах пещеры, где в прохладном воздухе взвешены неразличимые глазу молекулы воды, ядовитые пары и сама темнота. В норме. В форме сосуда с вытянутым горлышком, жидкость из которого переливается через край; в форме лучшей детской игрушки, плюшевого котенка с зашитыми пуговицами глазами, которого всем необходимо потискать и выкинуть; в форме кровавого пятна в тесте Роршаха; в форме клоуна, который спился после увиденного в зале, стоило лишь включить свет. - Тогда, может быть, мы начнем? Тебя не было несколько дней, а пока записана лишь пара идей, - окаймленные синим по краям радужки ледяные глаза с яркой сетью ветвистых капилляров, испещряющих белок глаза, улыбаются, чуть сужаясь, но в этой улыбке, как и во всем происходящем нет никакой веселости. Он улыбается, потому что теперь все понял, и хочет показать остальным, что их спектакль окончен, а Он зашел в гримерку блестящих актеров как раз в тот момент, когда они сорвали маски и стерли грим. Он вдруг нащупал выключатель на стене темной комнаты, в которой пребывал долгое время, имея крайне ложное представление о происходящем вокруг; он включил свет, и этот свет ослепил его, глаза покраснели от лопнувших из-за напряжения капилляров. Теперь Он все знает, Он все понял и с мазохистским удовольствием, чувствуя, как самые светлые моменты прошлого отравляются ядом бывшей скрытой от него действительности, показывает этой труппе актеров свою внезапную осведомленность. Они все еще пытаются играть, пытаются увлечь обещаниями и веселыми играми, как малолетнего ребенка, но Он уже не ведется на это. Безумная, ненормальная улыбка на лице, чье выражение напоминает физиономии, которые можно увидеть в клиниках для душевнобольных, лишь в очередной раз невербально указывает, что их план провалился, ширма рухнула перед главным зрителем. - Ты считаешь меня идиотом, Крист? - в голосе сидящего у стены на полу лидера группы не слышно угрозы или тайного злорадства, которое может придать охриплость и странная тишина этого звука, выходящего из искусанных губ, но для стоящего над другом басиста очевидно, что этот вопрос не просто так. Он продолжает молчать, глядя сверху вниз на кажущегося маленьким в таком положении, с непомерно здоровым свитером на худых плечах и взлохмаченной гривой светлых волос друга, чей прямой, немигающий взгляд выражает явный интерес к ответу на заданный вопрос. Кристу же становится не по себе от летящих с неимоверной скоростью необъяснимых метаморфоз, возможные причины которых то оказывались слишком глупыми и несущественными, то пугали еще сильнее самого поведения друга. - Ты считаешь меня глупым ребенком, Крист? - голубые глаза не прерывают контакта с зелеными, глядя только в них, словно в небольшой комнатке присутствуют только два человека - Он и его лучший друг. Лучший друг, который всегда проливал свет на происходящее, который всегда объяснял, что происходит и помогал найти выход. Лучший друг, который просто плюнул, сдавшись, на все свои качества и принципы. Он понимал, что нельзя винить его в слабости и усталости, но прошло еще слишком мало времени с разоблачения их восхитительной пьесы, чтобы всех простить, чтобы не чувствовать невероятной злости и обиды на них. - Как думаешь, я похож на клоуна? Может быть, мне нравится, когда меня имеют целой толпой? - Что за бред ты несешь? - Правда ослепляет, верно? Особенно, когда другие ее обнаруживают, - визуальный контакт обрывается, когда Он опускает голову, чтобы опалить конец зажатой в зубах сигареты неработающей зажигалкой, а затем вновь поднимает лицо на друга, говоря с сигаретой во рту, невнятно, в той манере, которая раздражала лучшего друга, - хреновые из вас актеры, друзья мои. И где этот долбанный кот? - Кот ушел, Курт, - ища глазами черный комок шерсти, прошмыгнувший в студию пару часов назад, Он не слышит доносящегося из-за ударной установки голоса, реагируя только на последние слова, - у нас мало времени. Давайте запишем и черт с этим. - Конечно, - он с трудом пересаживается на колени, доползая до лежащей на полу гитары уже на всех четырех, вынуждая Криста отойти, чтобы не загораживать путь. Он прекрасно знает, как порой начинает раздражать это ребяческое поведение, но никак иначе отыграться на этих людях за нанесенное унижение, за свою обиду и три потерянных года обмана не может, только злить и играть на нервах, - мы ведь не хотим расстраивать Роба, привет, Роб, - свободная рука взметается с пола вверх, выражая приветствие с интересом наблюдающему за происходящим за стеклом комнаты звукозаписи Роберту Лэнгу - владельцу звукозаписывающей студии. Он накидывает ремень гитары на шею, делая вид, что собирается удушиться, и с трудом поднимается во весь рост, нарочно медленно сначала выпрямляя ноги, а затем и отталкиваясь руками от пола. Члены группы делают вид, что занимаются своими делами, не замечая кривляний друга, пока тот изо всех сил старается вызвать у них раздражение, но все уже научились абстрагироваться от этого. Ему остается только смиренно встать у подготовленного микрофона с оборудованным фильтром. Вес гитары снова привычно давит на спину, когда гриф все тем же отработанным движением ложится в правую руку, но сейчас это принимает несколько иной смысл в той пещере, где Он находится в одиночестве лишь с образами посторонних людей вокруг себя. Сдавленные смешки и улыбки тяжелее сдерживать от ощущения, что внутри все медленно рвется от невыносимой жгучей обиды и разочарования, накатившего обжигающей волной. На кого из этой кучки лицемеров и псевдозаинтересованных обманщиков можно вылить все свое негодование и злость, кому рассказать о страхе грядущего конца привычных дней беспечного существования на пороге смерти времени? Сколько гитар нужно разбить в порыве ярости и отчаяния, пытаясь заставить кричащих в толпе людей открыть глаза, а не бездумно веселиться, когда мир поглощает чума? Сколько гневных строк нужно вылить в песнях и разрывающих связки криках, чтобы глухие услышали? Сколько еще он должен вертеться под светом софитов, мечась из угла в угол, как загнанный дикий зверь, превращаясь в своих же глазах из вожака сплоченной стаи революции в клоуна для своих солдат-калек? - Курт, - мужской голос тусклым эхом гаснет, как фитиль свечи, в темноте пещеры, когда Он поднимает глаза и все так же наивно и беспомощно улыбаясь с переизбытком набравшегося в легкие кислорода, который невозможно выдохнуть, который давит тяжелым прессом на грудь, - как называется песня? - хозяин студии, все так же стоя со сложенными на груди руками, глядит через стекло на группу внутри этого аквариума для подопытных мышек. Он опускает голову, медленно выдыхая сквозь приоткрытые губы и пытаясь избавиться от звона в ушах, преследовавшего уже долгое время при каждой мысли о том, что он жил в мире декораций, как Алиса в Стране Чудес. - "Вы знаете, что правы", - импровизируя на ходу, произносит Он, глядя на мужчину за стеклом, - и это последняя песня, которую я трачу на вас, - мужчина кивает. Последняя песня, потраченная на глухих инвалидов моей армии в духовной войне против настигающего нас времени. Последняя песня в угоду моим доброжелательным, всегда знающим, что правильно, врагам. Последняя глава книги. Последний хрип умирающей шлюхи, последний шанс доказать, что она еще дышит всем назло. Пальцы снова в последний раз ложатся на струны свисающей с плеч гитары, дергая ее с медленным затишьем, пока к общему заданному риффу не подключается бас и ударные, долбящиеся откуда-то изнутри до расходящихся в стороны от пульсирующего удара трещин. Но здесь никого. Пещера пуста, в ней лишь густая тишина и образы несуществующих людей, до которых есть лишь один способ достучаться, уличить. В последний раз закричать на все пространство темной пещеры, срывая голос и напрягая связки, пока они покажутся растянутой до предела жженой резиной в горле, пока эта обида и негодование не вылетит изнутри разрывающим все на своем пути ядром. Искусанные приоткрытые губы в последний раз прижимаются к фильтру перед микрофоном. "I will never bother you I will never promise to I will never follow you I will never bother you..." Я уеду отсюда навсегда, чтобы вы спокойно спали по ночам, не волнуясь о выходках сумасшедшего соседа, отравляющего вашу счастливую жизнь в уютных теплых ловушках, которые вы называете своим домом. У вас нет дома, у вас нет счастья, и вы не живете. Все бессмысленное существование связано с дорогими вам вещами, за которые вы готовы порвать в клочья живого человека; все бессмысленное существование, именуемое жизнью, через стекло вашей надежной клетки, наполненной предметами быта, чья цена для вас важнее искусства, болезней и смертей каждую гребаную секунду. Вы заставляете свою тюрьму прекрасным, чтобы она не казалась такой одинокой и унылой, чтобы вы могли назвать домом обшарпанную хибару - сосредоточие вашего существования. Вы тратите время, нервы и проходящую мимо жизнь, чтобы накопить денег для покупки вещей, которые могут разукрасить вашу унылую тюрьму, ради поддержания который вы умираете на работе каждый день. Я не потревожу вас своими глупыми мыслями и замечаниями, сквозящими в песнях, что проигрываются вашими детьми ради веселья. Я не потревожу вашего привычного унылого существования своими экстремистскими идеями, не буду нарушать баланса вашей "жизни" своим мерзким вандализмом, который лишает вас оков. Я не имею права влиять на судьбы других людей, я не Бог, но поступлю так же - я уйду. Я никогда не буду обещать вам того, чего не случится. Я не буду сковывать себя обещанием, не буду давать надежду вам, не буду проминаться в угоду вашим желаниям, чтобы лишь быть в элите вашего прогнившего общества. Я никогда не буду давать ложных надежд, не позволю сказать своему грешному языку, что чувствую что-то, ведь это все ложь. Что бы я ни сказал, будет воспринято в будущем как моя обязанность, которую я могу выполнить лишь по вашим правилам и мироощущениям. Я никогда не буду обещать вам. Я не буду следовать за вами, докучая глупыми просьбами открыть глаза незрячего и услышать глухого. Бог милостив, но даже ему будет удобнее, если его подопытные творения будут глухи и слепы, чтобы они не достигли высот больших, чем покупка широкоэкранного телевизора с сотней каналов. Вас не будет преследовать псих, навязывающий свое мнение. Я отрежу свои ноги, если вам будет угодно, зашью свой поганый рот, чтобы вы могли наслаждаться тишиной своей глухоты, пока за вашей спиной будут умирать толпы людей. Вы пойдете по костям, вы уйдете в новое время технологий, окончательно станете рабами в белых воротничках, рабами своих же денег и вещей, потребителями и инвалидами. Вы забудете про жизнь и мир вокруг, наслаждаясь жизнью в красивых клетках и отдыхом в одинаковых отелях в любой стране; вы растратите свои силы и потенциал настолько, что никакая революция кроме попытки поднять задницу с дивана не произойдет в вашем мире. Вы уйдете жить в новое время с гордо поднятой головой, перешагивая через тела нескольких зрячих и слышащих идиотов, которых задавила машина цивилизации и материализма. Вы предадите свои надуманные в процессе моды идеалы, вы продадите свою иллюзионную свободу, которой хвастались, пока все было хорошо, вы бросите все, чем дорожили, лишь бы спасти жалкую душонку, не подозревая, что она уже мертва. Вы уйдете вперед, но я, безногий, немой и оттраханый огромной толпой друзей, близких и союзников, не последую за вами. Я останусь в объятом пожаром, горящем на пороге конца мире и городе, задыхаясь от быстро пролетевшей и сгоревшей жизни. Я сгорю в ней, так и не коснувшись земли. Я не стану докучать своим друзьям и близким глупыми ребяческими идеями. Для выросших умных людей они - ничто. Им удобнее быть рабами своей всепоглощающей бессмысленности, дороже потратить время на выбор машины побогаче, чтобы выгуливать ее перед соседом, чем выслушать своего больного ребенка. Мы были в ответе за прирученных? Полагаю, Экзюпери грызет грунт в своей неизвестной могиле от ваших идеалов. Я не потрачу ваше время на свои идеи, на свое желание творить жизнь, я не нарушу вашего порядка. Я не буду докучать вам своим унылым видом на ваших любимых широкоэкранных моделях. Я не просто обещаю, я выполню все условия залога вашего счастья в новом мире. "I will move away from here You won’t be afraid of fear No thought was put in to this I always knew it would come to this..." Я уеду отсюда навсегда. Вы не услышите даже упоминания моего имени, вы не узнаете меня в случайном прохожем. Меня здесь не будет, ведь я забочусь о вашем благополучии. Вы не будете обеспокоены, что ваши дети могут узнать свободу из моих пропитанных наркотиками текстов и образа жизни; можете не волноваться, что они вырастут с целью в жизни увидеть мир и стать его частью, а не слиться с серой массой, как их родители, в гонке за самую лучшую клетку и благополучие. Можете не сомневаться: так и случится. Ваши дети вырастут идеальной моделью нового государства, идеальной моделью для управления. Вы считаете, что идете к прогрессу? Вспомните об этом, сидя в душном офисе в летний день и листая каталог с огромным выбором ненужной мебели для вашей клетки. Вспомните об этом, когда будете выбирать глупые вещи, которые бы характеризовал вашу личность, вспомните об этом, когда будете вздрагивать из-за сохранности своего жилья, вспомните, когда будете часами выбирать себе дорогую одежду, надеясь выразить свое Я через бездушную вещь. Вспомните о сохранности мира, где вы живете, когда вступаете в общество охраны окружающей среды, а на следующий день с наслаждением расслабляетесь в своем уютном домишке в лесу, проникая загребущими клешнями и в то место, которое должны защищать. Вспомните о том, как вы клеймили идиотом сдохшего от передоза жалкого человека, когда будете обсуждать музыку своего времени, глядя на голых «музыкантов» в широких экранах. Другого пути нет, я всегда знал, что придет к этому, но всем было нужно лишь веселье. Веселье и штампы, рабом которых я неожиданно стал, забыв о бунте в своей крови и мечтах не позволить машине нового времени убить в нас остатки жизни. Но было дано слишком мало времени. Мы записались и ушли, никто не вспомнил о составленных планах, никто не вспомнил об основной идее крушений на сценах. Веселье и бунт. Последнее слово не воспринимают, опуская, делая из нас чертовых клоунов. Стоило отвлечься хоть на секунду в комнате, как в ней выключился свет, как мои союзники начали делать фигуру поистине великую и ненастоящую, стали малевать маску шлюхи на моем лице, пока я увлекался незнакомой игрой, не подозревая, что тело ноет не от концертов, а от бесконечных пользований им, изнасилований. Стоило лишь обернуться, чтобы увидеть, как из тебя, как из дойной коровы выкачивают силы, перерабатывая в деньги, засаживая в задницу по самое горло. Стоило лишь раз обернуться назад, чтобы понять, для чего всем этим богатым ходячим мертвецам, любителям поиметь и надоить, понадобилась фигура из деревенской глуши, мечтающая вывести людей из бездны анальной оккупации. Стоило лишь раз обернуться, чтобы понять, что я стал пропагандировать, незаметно воплощая идеи своих кукловодов, выплясывая на сцене, пока они умело дергали за ниточки. Мои оправдания глупы и безнадежны, я виноват больше всего, что упустил свою жизнь, наивно доверив ее сильным и взрослым в надежде получить поддержку. Что я пропагандировал? За что в итоге воевал? Кто были эти люди, приходившие на концерты, чтобы покачаться под иллюзорные волны музыки, понаблюдать и посмеяться, как клоун в агонии мечется по сцене, круша ее, пытаясь подать бессмысленный пример, но все они возвращались в свои уютные клетки, садясь в уютные машины, сразу все забывая. Они лишь со снисхождением наблюдали, как ломается гитара, иногда злясь из-за такого расточительства. Вы помещаете гитары, вещи без души и смысла, в музеи, поклоняетесь им, забывая про саму музыку. Гитара - лишь вещь, музыка - душа, а душа никого не интересует. Слишком тяжело и утомительно ощущать эфемерное, так что не мучайтесь и поклоняйтесь куску мертвого дерева. "Things have never been so swell I have never failed to feel Pain, pain, pain. You know you're right, You know you're right, You know you're right..." Дела идут лучше некуда, ведь я додумался обернуться, додумался включить выключатель в темной закрытой со всех сторон коробке, где существовал столько времени. Дела никогда не были прекраснее, ведь я готов разрывать на себе кожу и выцарапывать глаза, разрывая связки, лишь бы вернуть все назад. Я безумно счастлив, наконец, поняв, что стоял костью в горле своих близких, безумно счастлив, доставляя им еще большее неудобство своим внезапным прозрением. Я безумно счастлив, глядя в зеркало не видеть там себя; я безумно счастлив, чувствуя себя подвешенным за шею не в состоянии дотянуться до пола. Я так рад возможности навредить своим друзьям, чувствую невыносимое удовольствие, выбивая из себя весь дух удушливыми ночами. Я так счастлив смотреть в глаза тех, кто участвовал в заговоре, и говорить им: "Я знаю, чувак, я все знаю. У вас не получилось, вы меня еще не раздавили." А потом пуститься в пляс, распевая песни на своем смертном одре, когда на горизонте уже маячит приближающийся пожар, в котором я останусь навсегда, не переходя черту, не позволяя иметь себя снова. Я рад, что имею счастье общаться с теми, кто махнул рукой, кому было в тягость любить меня, кто претворялся, кто продавал. Я счастлив до безумия, до дрожи в конечностях, до судорог в теле, до жжения в груди, до гребаных слез! Вы всегда были правы, всегда были правы. Вы знали, что я попадусь, вы все рассчитали, все предусмотрели, знали, чем увлечь, знали, сколько это продлится. Вы великолепные стратеги и мыслители, ваш разум не знает границ. Вы всегда знали, что правы в своем решении. Вы знали, что делаете, продавая мою тощую задницу; вы знали, что такой глупости природы в виде невыросшего идиота-мальчишки не выжить в реальном мире, поэтому вы сделали все, чтобы задрапировать его в сказку; вы всегда знали, как воздействовать, всегда знали, что говорить. Вы так чертовски правы. Отголоски рычащего крика, сорвавшегося на последнем выдохе, потонули в занявшем первую позицию риффе из союза затихшей гитары, дробно рассыпающихся ударных и уводящего мелодию баса. Он тяжело сглатывает, улучив секунду, и зажмуривается, прижимаясь горячим лбом к фильтру микрофона. Горло саднит от отчаянного крика, которым Он оглушил сам себя, забывая, где находится и что происходит. Осталось лишь упасть и кричать, кричать так громко, как никогда, чтобы стенки горла начали по-настоящему кровоточить, а связки порвались от напряжения; чтобы это услышали все и содрогнулись от ужаса; чтобы эхо стояло в собственных ушах, дезориентируя, контузив; чтобы изнутри все полыхало огнем, сжигая заживо до основания. Длинные скрывшие лицо пряди светлых волос тихо взлетают в воздух от вырывающегося сквозь приоткрытые губы дыхания. Снова по кругу, доза еще не получена, Он еще не охрип и держится на ногах. Глаза резко распахиваются, невидящим взором уставляясь вперед. "I'm so warm and calm inside I no longer have to hide Let’s talk about someone else Steaming soup against her mouth Nothing really bothers her She just wants to love herself..." Мне тепло и спокойно только внутри, где вас нет. Я возведу эту стену между нами еще тысячу раз, лишь бы отделить вас от себя, ваш реальный мир с наступающим новым временем и смертью свободы и души от своего идеального, до которого вам не добраться своими испачканными в дерьме руками. Считайте это моим личным раем, единственным местом, где я могу жить. Мое тело принадлежит вам, но моей души вы не получите никогда. Вы можете ломать мои кости, можете таскать за волосы, выдавливать глаза, вырывать зубы один за другим, дробить мои конечности, выкручивать суставы, вырывать хребет, отрезать яйца, вспарывать живот, насиловать стеклянной бутылкой, душить, бить, ломать - все, но вы ничего не добьетесь. Я не буду здесь жить, я не буду принадлежать вам и вашим устоям. Я никогда не вырасту, никогда не сдамся, никогда не вернусь, что бы вы ни говорили о таком стиле жизни. Вы пусты изнутри в своем стремлении достичь несметных богатств и познать все существующее, я буду счастлив даже в старом сарае без крыши, снова погружаясь внутрь себя, внутрь своего мира и наивных фантазий. Пригоните тысячи буйволов и техники, пообещайте, что угодно, пригрозите чем угодно, но эта стена никогда не падет подобно Берлинской. Мы никогда не придем к соглашению. Я никогда не вернусь, вы никогда не войдете. Теперь мне не за чем скрывать это, ведь у меня больше нет выхода. Я не могу смириться, но не могу и продолжать свое существование в будущем, где оно станет лишь неясной глупостью. Я встречу пожар, жалея лишь о времени. Слишком мало времени, чтобы все понять, но этого будет достаточно. Вы будете с тоской вспоминать, как мало я прожил, каким молодым и несчастным ушел из этого пропащего мира, но ваши слова не будут значить ничего. Лучше заткните свой поганый рот, если собираетесь желать мне долгих лет жизни в кучке дерьма, в которой вы роетесь, словно в песочнице. Лучше отрежьте себе язык вместо бессмысленной жалости ко мне, лучше поцелуйте своих гребаных любимых, но не смейте желать мне и доли того, что имеет подавляющее большинство из вас, не смейте заикаться о счастливой жизни в вашем времени, не смейте рыдать от невозможности увидеть. Я жил неимоверно быстро, что сам не понял, что это было. Вы же так и останетесь на обочине жизни за своими толстыми стеклами уютной клетки с фальшивым ощущением счастья и молодости. Вы не молоды, вы не стары, вы - мертвы. Жалеть вас стоит мне и другим, ушедшим на закате времени последней главы той книги свободы и жизни. Вы можете обвинять меня в поставленной точке в музыке и жизни сколько угодно, но не смейте даже заикаться о жалости. Но вспомним о моих любимых. Тех дорогих и незаменимых, что подожмут хвост, сохраняя свою жалкую шкурку. О тех, кто бесконечное количество раз твердил, что для них нет ничего дороже свободы, о тех, кто рассуждал о судьбах мира, кто ценил и любил жизнь и искусство, тех, кто казался живым. Все те, кто участвовал в спектакле для одного зрителя, кто во время пожара, убегая, растерял все свои идеалы и стремления, кто потерял свою маску по дороге, а затем оставил город пылать, забыв обо всем, о чем твердил столько времени. Любовь странная вещь, которой, как оказалось, не существует. Мои нигилистические взгляды оправданы, я пред тобой чист и открыт, ведь ты сама все об этом знаешь. Ты не раз замечала, что я не умею любить. Я не раз замечал, что твоя слепота достигла размеров гигантской опухоли в области глаз, но я не виню тебя. Мы с самого начала были из разных миров, которым не дано было соединиться из-за нерушимой стены меж ними. Ты мучилась от невозможности понять меня, невозможности обрести целиком, от моей непримиримой упертости, моего необъяснимого эгоизма и твоих потраченных безвозвратно нервов. Я в вечном долгу перед тобой за твое время, твои нервы, твою заботу и два года жизни, во время которых мне приходилось сталкиваться со слепотой и глухотой твоих суждений. Ты делала все, чтобы я был счастлив, чтобы имел возможность жить без контактов с окружающим меня реальным миром, решала все бытовые вопросы за меня, была моим ангелом-хранителем на земле, куда я никогда не ступал. Моим слепым, глухим, сильным ангелом-хранителем. Ты радела за свободу взглядов и жизни, но даже не обернулась на город, который оставила во время пожара на заре новых лет; я пытался отдать тебе все, что было во мне, но ты не видела, оглядываясь, будто в надежде увидеть что-то материальное, бывшее чувствами; ты выдерживала всю эту жизнь со стеной между нами, ты выдерживала все упреки общества, сыпавшиеся из-за меня, ты была словно Атлант против чужих мнений, пока я пребывал в своем мире. Мне жаль. Но я никогда не буду здесь. Я никогда не буду принадлежать тебе больше, чем кому-либо еще. Я был бы рад, если бы ты ушла сама и лишила меня необходимости обрывать все самому, как всегда приняла бы всю ответственность на свои плечи, но не в этот раз. Я ухожу по своей воле, и я хотел бы разорвать связь со всем, что не держит меня здесь, но времени слишком мало. Я не удивлен, что ты опустила руки одновременно с остальными, и я не имею права винить в этом никого. Ты имела полное право на это, поняв, что во всем этом нет смысла, что ловить нечего. Ты не присоединишься ко мне в горящем городе, ты уйдешь в новый мир, в котором сможешь жить гораздо лучше, чем в старом, в котором будешь окружать себя красотой и богатством, обесценивая саму себя. Ты подобно остальным будешь носить склеп внутри себя, гроб, где похоронена твоя мертвая душа. Ходячие мертвецы нового мира, но я не в вашем числе. Я и не ждал ничего другого, все было ясно с самого начала. Ты без сомнения будешь счастлива там, где людей ничего не волнует кроме вещей и пустых предметов, где все заняты лишь собой, проходя мимо очевидных проблем. Тебе будет там уютнее и удобнее. И подобно ситуации со всеми остальными, я уеду как можно дальше, чтобы не беспокоить Вас, я не буду мешать Вам своим присутствием, Вы не познаете страха своим мертвым телом. С самого начала все шло именно к этому. Нам было дано слишком мало времени, чтобы понять и решить, что будем делать на пороге конца. Наше время умерло внезапно и резко, оно было последним аккордом в череде сладких звуков давно ушедших лет свободы и жизни. Время упадка, время крушения, время конца. Things have never been so swell I have never failed to feel Pain, pain, pain, pain, pain... Боже мой, я так рад отдельной могиле на пепле и останках. Я безумно счастлив остаться в меньшинстве и иметь лишь один выход из сложившейся ситуации. Я безумно благодарен за возможность остаться в одиночестве с еще несколькими идиотами перед гигантской махиной, идущей прямо на нас, с которой невозможно справиться. Я так благодарен за единственную предоставленную мне дверь, черный ход, с которого я выйду. Я благодарен, что толпа глухого и слепого народа пыталась каждый день оторвать от меня кусок в качестве сувенира, совершенно не задумываясь, что происходит; я чертовски счастлив стоять напротив них в полном одиночестве, как на краю пропасти перед кишащим трупами океаном. Я безумно рад возможности больше никогда не видеть восхода солнца, не слышать стрекочущего звука ночи, не чувствовать дуновений ветра, не познавать мир, не жить в этом прекрасном месте. Ведь покинуть его - это единственное, что я, мать его, хотел за всю свою гребаную жизнь с самого рождения, еще в колыбели напевая про так страстно желаемый мною суицид. Ведь я не хочу жить, ненавижу жизнь и всех людей; ведь именно по этим причинам ненависти ко всему живому я чувствую жгучую боль где-то в груди, когда осознаю, что все это скоро кончится; именно от нежелания жить я позволяю себе валяться в позе эмбриона в заросшем поле и рвать гребаную траву руками; именно от этого пытаюсь вдохнуть утренний воздух, когда он еще так чист и прохладен, всей грудью, а вечером хочу задохнуться во взвешенном в мягких сумерках запахе едва зацветающих лугов и сладко-горьком аромате прелой листвы; именно от ненависти ко всем людям порой до безумия хочу почувствовать себя в чьих-то объятьях, пусть даже незнакомого человека, и раствориться на некоторое время. Я никогда не упускал возможности причинить себе боль, никогда не упускал возможности страдать, запершись на чердаке, упиваться своими страданиями и болью, никогда не упускал случая порыдать при любой возможности и долго жаловаться, жалея себя. Вы так чертовски правы в каждом надуманном суждении обо мне, что к этому нельзя ничего добавить кроме моего бесконечного перечня благодарностей за преподнесенный урок, благодаря которому я постараюсь не напортачить в следующей жизни, если загробное царство и этот чертов садист действительно существуют. Примите мой бесконечный, как лист желаемых вами вещей, список благодарностей за ваше время и силы. Спасибо, что показали мне, как лживы и лицемерны бывают люди, которым доверяешь себя, наивно полагая, что им можно верить; спасибо за доказательства, что жить в этом мире, не соприкасаясь с его желчью и мерзостью, невозможно; спасибо, что показали, что детей давят первыми; спасибо за урок важности денег, за наличие которых вас уважает большинство; спасибо за мое ослепление увлекательной игрой; спасибо за обман, в который вы меня втянули; спасибо за лживые речи; спасибо за проснувшуюся во мне непреодолимую злость и ненависть к окружающему меня обществу, которая сжигает изнутри, не позволяя связно мыслить. Спасибо, что отымели меня во все дыры и выбросили, когда ваш спектакль сорвался. Спасибо за все это, ведь именно благодаря этому я понимаю, что не превратился в одного из вас, не сдался и не предал себя. Я не буду вам перечить. Вы всегда были правы в противовес моей непроходимой глупости. Я лишний лишь потому, что глупый и бесполезный. Вы правы - я лишь безмозглая эгоистичная тварь, слабый и жалкий наркоман, паразит на ваших телах, сосущий вашу кровь и нервы, я лишь испорченный мальчишка, который истратил ваше время. Вы правы, я не буду вас разубеждать. Вы знаете, что вы правы... Сборище кретинов. Едва ощутимо затихающий на выдохе сорванный голос, ставший протяжным хрипом, все еще доносится сквозь крепко сжатые оскаленные зубы замершего с зажмуренными глазами у микрофона Кобейна. Барабаны и бас медленно стихают через пару секунд после того, как Он замолкает, опуская голову вниз, и упирается лбом в фильтр микрофона. На внутренней стороне век апатично двигаются, сталкиваясь и разделяясь, цветные пятна от чрезмерного напряжения в глазах; в ушах все еще звенит эхо собственного голоса, а пальцы подрагивают от вибраций разорванных струн, передавшихся по всему телу, словно волны электрического тока; опустившиеся плечи едва приподнимаются от тихого дыхания, выходящего с едва различимым шумом сквозь бледные губы; большие глаза с выражением полнейшего потрясения и ужаса от произошедшего смотрят вниз. - Вау-вау, это было просто... - небольшую комнатку звукозаписи оглашают хлопки вошедшего Роберта Лэнга, на которого рывком поднявший голову Кобейн воззряется через просветы в светлых волосах, словно впервые видит этого человека. Тот же взгляд потемневших дико бегающих глаз сквозь завесу волос, смешанный с тяжелым дыханием смотрящего, приходится и на долю Дейва Грола за ударной установкой и на стоящего неподалеку со свисающим до колен басом Криста, но на последнем он чуть задерживается. Зрительный безмолвный контакт снова увлек двух стоящих напротив друзей, позволяя без слов за одно мгновение понять, что произошло. Нить, связывавшая троих, увлеченных одним общим делом и мыслью людей вот уже несколько лет внезапно просто исчезла. Она не порвалась, со свистом разрезая воздух, а просто растворилась, как сахар в воде. Внезапно все стало чужим, словно те года безвозвратно ушли в прошлое за несчастные пять минут, когда Кобейн поставил окончательную точку не только в своем решении, но и в 90-х и в своей группе. Нирвана не может существовать вечно, она неощутима и недостижима; незримый свет, что появляется лишь на один миг, а затем исчезает, забирая лишь одного из тысяч желающих. Их больше ничто не связывает, поэтому Кобейн глядит на товарищей, словно на незнакомцев, лихорадочно перебегая взглядом с лица на лицо. Внезапно он скинул с себя принадлежащую гитарному технику Эрни Бейли гитару на пол и размашистым шагом быстро направился к выходу из студии, не сказав ни слова. Оставшимся музыкантам и Роберту осталось только наблюдать, как худая невысокая фигура с разметавшейся копной светлых волос на ходу натягивает здоровую куртку и скрывается за входной дверью в коридор, ведущий на выход. Первым в себя пришел Крист, сорвавшийся с места следом за другом. - Все у вас нормально, да? - с сарказмом поинтересовался Роберт у пожавшего плечами Дейва. Выйдя из здания звукозаписывающей студии, Курт, продолжая неторопливо шагать по залитой солнечным светом отчего-то пустой улице, снова принялся поджигать зажатую в зубах сигарету неработающей зажигалкой, но не словил в этом удачу. От невозможности закурить музыкант досадливо зажмурился, с удивлением отмечая, что в настоящий момент мог бы при сильном желании даже разрыдаться от лихого перенапряжения за одно гребаное утро, но решил не проверять странную гипотезу. Щурясь от яркого солнца и стараясь думать о том, что скоро можно будет ходить по улицам вечно холодного Сиэтла без куртки, Кобейн продолжал идти по светло-серой дорожке тротуара мимо витрин магазинов и забегаловок, уже отчетливо слыша приближающиеся сзади частые шаги. - Курт, стой, - он не сопротивлялся, когда рука друга схватила за рукав и требовательно развернула в другую сторону, что можно было видеть лицо запыхавшегося нервничающего Криста. На бледных губах его друга проскользнула легкая улыбка. Он тоже все понял, и сейчас следовало бы уйти, чтобы не развозить поставленную точку до размеров приличного пятна, но обрывать все контакты так резко было бы слишком жестоко, пускай хотя бы на последние десять минут они еще побудут словно двумя братьями, как это было в далеком 89-ом. - Ты в порядке, парень? - Крист неловко протянул руку к плечу друга, отряхивая с него невидимую пыль и прокашливаясь то ли от бега, то ли от волнения. - Лучше всех, - Курт снова туманно улыбается, из-за чего глядящий на него Крист почувствовал необыкновенную потребность встряхнуть охреневшего блондина, чтобы тот не дурил со своими точками и концами. Прекрасно понимая, что это неизбежно, басист также осознавал, что еще совершенно не готов отпускать его, а когда люди к чему-то не готовы, они пытаются всеми способами оттянуть неприятный для них момент. - Тебе что-нибудь нужно? - осторожно осведомился Крист, чуть наклоняя голову, чтобы заглянуть в глаза опустившему взгляд на свою пинающую тротуар ногу Кобейну. Тот неслышно сглотнул и кивнул, вселяя в лучшего друга надежду одним кажущимся неуместным, но важным сейчас доверчивым взглядом ярких глаз. Он вытащил сигарету из-за уха и засунул в рот, указывая на нее глазами. Замершем у в ступоре Новоселичу осталось только поджечь вытащенной из кармана зажигалкой конец сигареты, с которого тут же повалил полупрозрачный дым. Не разрывая зрительного контакта, Кобейн затянулся, чуть сощуривая глаза, и выдохнул в лицо стоящему напротив другу, что стал выглядеть крайне убито и несчастно, несмотря на свои внушительные размеры и крутую бородку на лице. Курт опустил руку с сигаретой, чувствуя в горле застрявший там мерзкий ком. Мальчиков с самого детства приучают, что мужчины не плачут, и к этому стереотипу Кобейн относился весьма скептически, но, тем не менее, это было самым последним, что бы он хотел сделать на пару с выглядящим, как побитый пес, другом. - Я ухожу, Крист, - произнес он, а Новоселич только поднял потухший взгляд, ничего не говоря, - обними меня, что ли, напоследок. - Что? - на этот раз на лице тут же распрямившегося мужчины отразилось недоумение, и Кобейн, прошипев что-то про себя, сам неожиданно резко для басиста кинулся на него, крепко цепляясь руками за широкие плечи покачнувшегося друга. Крист недоуменно моргал, чувствуя, как руки Кобейна сильно сжимают его спину, а тощее тело прижимается к груди. - Ты всегда был таким чертовым плюшевым мишкой, Крист, - с силой гладя друга по спине, проговорил Кобейн, упираясь колючим подбородком в его плечо и невидяще глядя на другую сторону улицы, - когда же они успели набить в тебя это дерьмо... - Что ты несешь? - Крист дернулся, раздражаясь от поведения музыканта, но не смог избавиться от нехарактерно крепко обнявшего его парня. Он болезненно зажмурился, пытаясь держать себя в руках, и сам медленно обернул руки вокруг пояса Кобейна, чувствуя, что горячая влага в глазах становится все ощутимее, когда руки в полной мере ощущают, насколько Курт худой и маленький. Настолько что можно было закинуть на плечо или поднять на руки с одного раза, как мелкого пацана из начальной школы. В этот момент Кристу это показалось настолько ненормальным, даже аморальным, если учитывать, что этот больной ребенок собирается сделать и делает вот уже несколько месяцев. Плечи басиста мелко дрогнули, а руки сжались чуть крепче, когда лицом он уткнулся в шею и волосы друга, мысленно отказываясь даже отпускать его хоть на шаг от себя, чтобы просто еще несколько минут чувствовать его реальным и настоящим, словно в последний раз, дыша приятным ненавязчивым запахом его волос без примесей какого-либо дорогого парфюма. Он не может лишиться этого бракованного парня, который заменял ему младшего брата, хотя некоторое время назад он сам же решил, что с него хватит и заботы и мыслей об этом испорченном мальчишке. Сейчас же он как никогда раньше хотел бы помочь ему переночевать у себя дома, скоротать вечерок или помочь с любой ситуацией, в которую бы он ни вляпался, только не с той реальной угрозой, против которой Крист не сможет сделать ничего. Если бы только этот Кобейн был чуть-чуть попроще, понятнее и реальнее, чтобы жить и дальше, чтобы быть счастливым в реальном мире, то будущее было бы гораздо светлее. - Ты не виноват, Крист. Это моя вина, - холодная ладонь прошлась по затылку, когда Новоселич снова тихо вздрогнул, пытаясь сдержаться и внушить себе, что зря разводит бадягу, которой может и не быть. От Кобейна можно ожидать чего угодно, поэтому, возможно, нет смысла убиваться сейчас, если бы не это долбанное ощущение. Курт отстранился, сразу лишая друга этого ощущения тепла в области живота от внезапных объятий, и поднял глаза на крепко сжавшего челюсти Новоселича. Басист сдерживался из последних сил, чувствуя, что уже выдохнуть не может свободно под взглядом ярких больших глаз, смотрящих как-то до неприличия доверчиво и несерьезно. - Ну, я пошел, - он хлопнул тяжело выдохнувшего вверх друга по плечу, тут же шутливо хмурясь, - и прекращай это, чувак, а то местные хулиганы потом замучают. Крист уныло улыбнулся, тихо кивая, когда Курт чуть сильнее сжал его плечо и кивнул, будто самому себе. - Ну, бывай, еще встретимся. Крист не видел, как Курт переходил пустынную дорогу, зайдя за его спину, а смотрел лишь себе под ноги на свою же тень на светло-сером тротуаре. Хватаясь за последнюю возможность отсрочить или вообще исключить неизбежный исход ситуации, неплохо бы еще в это верить, но веры уже давно не было. Было лишь сжирающее изнутри предчувствие, что в будущем никакого света уже не будет; что новый век, новое время, новую жизнь они встретят без Курта. Не с кем будет обсудить что-то и посмеяться над действиями нового президента, не с кем будет сидеть вечерами и прикалываться, предаваясь прошлому и вспоминая молодость. Он не был создан для долгой, полной достатка и благополучия размеренной жизни, не для старых воспоминаний об ушедшей юности, не для совместной тоски по страсти в общем деле; Он сам был этой юностью, этой страстью и этим будущим ярким воспоминанием, которому будут предаваться оставшиеся друзья, лишившиеся своего странного вожака с армией калек в годы стремительного падения всего действительно важного и вечного, в годы разложения столетия, в годы конца, когда Он раз за разом проигрывал свои внутренние бои, путаясь сам, теряясь, но снова бросаясь вперед. В годы, когда люди постепенно становились роботами, разучивались чувствовать, ценить что-то не имеющее отношение к деньгам, видеть цель и идти к ней, пытаться просто по-настоящему жить или хотя бы желать этого. Конец близок и неизбежен. Найдя в себе силы, Крист обернулся назад и тут же заметил уже немного удалившуюся, а из-за этого и маленькую фигуру, шагающую по пустынной дороге между двумя припорошенными легким снегом сухими полями к рыжеющему красноватым пламенем груды густых облаков, в которые мягко садилось солнце, горизонту. Басист прищурился, вглядываясь в уходящую неторопливой чуть покачивающейся походкой фигуру и пытаясь разглядеть взлохмаченную копну пшенично-рыжих волос. Наверное, неплохо, что он запомнится таким: несдавшимся, неправильным, ужасающе юным со своей нелепой походкой, растрепанными волосами, в которых затерялась заложенная за ухо сигарета, очаровательным в своем несогласии мальчишкой с голубыми глазами. В последующем столетии больше не будет света, потому что эта незримая грань уже проведена. В последующее столетие они отправятся одни. Говорят, что крысы первыми бегут с тонущего корабля. Иногда поговорка верна лишь в одном направлении, когда крысы бегут противоположно горизонту, на котором уже занимается последнее для обреченного эфемерного мира пламя. Но это все не имеет значения, ведь вы знаете, что только вы правы.