«Папа»...

      Мы познакомились, когда мне было двенадцать.       «Трудный ребенок!», «Зачем Вам проблемы?», «Может, Вы хотите совсем малютку?» – кричала директриса вслед высокому темноволосому мужчине, который шел навстречу мне. Тогда я и представить не мог, что ты станешь самым важным человеком в моей жизни, хоть и до сих пор помню о том дне все, вплоть до пыльного пятна на идеально отглаженных черных брюках, когда малышня не рассчитала и «пас» мячом ушел в сторону.       Меня пугали такие люди, как ты, потому что с каждым появлением нового такого в дверях нашего интерната у меня забирали тех, кем я научился дорожить за пять с лишним лет – моих друзей. Сначала месье в терракотовом костюме увел упирающуюся и плачущую Салли, затем милая супружеская пара забрала Даниэля, а потом и ты пришел за мной. Я всегда был немного странным, замкнутым в себе, увлекающимся рисованием, сколько помню. Идти на контакт – что–то из ряда невозможного. Но с тобой…       – Меня зовут Лоран, – ты склонился, наблюдая, как моя рука дрогнула, выводя очередную причудливую линию на альбомном листе. Мне было немного страшно, я молил бога, чтобы ты прошел мимо, но ты не уходил. – А тебя?       – Микеле.       – Ты красиво рисуешь, Микеле, – А понаблюдав еще пару минут за моими тщетными потугами довести рисунок до идеала, ты сказал, что хочешь стать моей семьей. Вот так просто. Только… разве так бывает?       Через месяц ты забрал меня из стен этой «коробки», из которой, казалось, мне никогда не выбраться. Я не помню, как оказался в интернате, да и никто особо не распространялся на эту тему, нам было запрещено говорить об этом, но я даже надеяться не мог на второй шанс.       Первая ночь в чужом доме казалась бесконечной. Я несколько часов просидел на постели, обнимая колени, думая о том, как теперь изменится моя жизнь. А потом… не знаю, что на меня нашло, было слишком серо, и я просто сделал то, что получалось у меня лучше всего. Утром я ждал, что ты накричишь на меня, что отругаешь, установишь правила. Я ждал негатива, с которым ко мне относились прежде. Я даже мысленно представил, как ты приводишь меня обратно в сиротинец… Но ты даже голоса не повысил. Оглядывая разноцветные рисунки на стенах уже моей комнаты, ты только одобрительно кивнул, похлопывая меня по плечу:       – Теперь здесь намного уютней, как считаешь?       На тринадцатый день рождения ты подарил мне набор красок и сказал, что я обязательно нарисую самую красивую картину. В четырнадцать лет ты научил меня играть на гитаре, посмеиваясь, что теперь все девушки в округе будут моими, наверное, именно тогда музыка стала моей страстью. Ты был смешным. Ты всегда улыбался, даже если что–то было плохо, ты всегда улыбался, чтобы не огорчать нас с мамой. Да, я называл твою жену «мамой», но назвать тебя отцом – язык не поворачивался. Клянусь, я по сей день не знаю, почему. Ведь вы оба для меня за несколько лет сделали столько, сколько ни один человек за всю мою жизнь. Ты улыбался, даже когда хоронили маму… ты улыбался и говорил, что теперь она в лучшем мире, и что мы с тобой обязательно справимся. Прости, что я считал тебя малодушным, ты любил ее, я знаю.       В шестнадцать лет я получил свои первые права, за хорошо сданные экзамены ты подарил мне машину… на которой я въехал в ограждение при выезде из города, пытаясь сбежать из-под твоей опеки, а заодно и из дома. Я не любил тебя. Я не мог понять, почему мне хотелось бежать все дальше и дальше, почему я готов был совершать необдуманные поступки, лишь бы не находиться рядом. Придя в сознание лишь в реанимации, я снова увидел тебя. Ты лежал на соседней койке, бледный, осунувшийся, с проседью в волосах… но тогда впервые на твоих губах не играла улыбка. Наверное, я казался тебе жестоким, да? Прости, но почему–то мне казалось, что я не нужен тебе.       В девятнадцать ты помог мне экстерном окончить музыкальную академию, открывая дверь в мир музыки и неисчерпаемых интриг. Ты дал мне возможность самому выбирать свой путь, самому совершать ошибки, незримо идя за мной следом и поддерживая. Тебе удалось стать мне другом, близким, как оказалось позже – единственным. Я уважал тебя, был благодарен за спасение своей шкуры, а ты все повторял, что я обязательно стану большим человеком, что нужно еще немного времени, потому что все приходит вовремя. Ты говорил, что я еще не готов.       В двадцать я впервые увидел, как ты плачешь… Ты сидел в кабинете, держа в руках фото мамы, и водил по глянцевой поверхности кончиками пальцев. Никогда не думал, что может быть так больно видеть чьи–то слезы. Я не хотел признаваться, что ты стал мне дорог, не хотел рушить тот шаблон, что был заложен во мне со времен интерната – «каждый сам за себя», потому что не хотел снова чувствовать, как в груди просыпается вулкан, обжигая.       В двадцать два выдался шанс начать карьеру музыканта, и я не преминул воспользоваться этой возможностью. Даже несмотря на то, что ты был против. Еще бы! Клубы, девочки, громкие вечеринки на всю ночь, алкоголь, сигареты… В те редкие вечера, что я был дома, мне приходилось запираться в комнате и включать музыку в колонках так громко, что, казалось, скоро окна вынесет, лишь бы не слушать очередных поучительных речей. Но я уже не был подростком, слишком поздно ты взялся за мое воспитание, «папаша»… Я обрел долгожданную свободу ото всех и вся.       Я не хотел замечать, как ты из смеющегося щеголя превращался в старика, ведь мне казалось, что сам я никогда не постарею, это же глупости какие–то! Я не понимал, что тому только одна причина.       В тот вечер я упросил тебя отвезти меня в Руан. Ребята, с которыми мне посчастливилось подписать контракт, уже давным-давно ожидали меня в гостинице, а я, как на зло, не успел на последний рейсовый автобус. Ты говорил, что устал, что ехать далеко, что на улице начинается дождь… Это было похоже на глупые отговорки, не находишь? Я не мог опоздать на свое первое большое выступление на публике, и я был готов пожертвовать чем угодно, лишь бы в срок добраться до площадки.       Но я не знал, что цена будет такой большой.       Я помню, как ты схватился за сердце, резко выворачивая руль, выезжая на встречную полосу. Как мгновением позже упал грудью вперед. Как машина стремительно скатилась в кювет… Я помню, как дрожащими руками вытаскивал тебя с водительского места, укладывая на мокрую траву. Как бил по щекам, пытаясь привести тебя в чувство. Как звал на помощь.       Прости, что я слишком поздно понял, что для меня важнее. Я вырос эгоистом, но это не твоя вина.       – Знаешь… вчера в галерее открылась выставка моих картин, – усмехаюсь, оставляя у мраморного надгробья букет белых лилий. – Они будут проданы на благотворительном аукционе. Все, – запинаюсь, садясь на землю, обнимая колени, как когда–то в детстве. – Кроме одной. Ты был прав, я нарисовал самую красивую из своих картин… Она бесценна, – осторожно веду пальцами по тонкой линии, стирая с букв имени осадок пыли, чувствуя, как к горлу подступает комок. – Это твой портрет, папа.