После Бала

      Куколь, единственный смертный, а до недавних пор вообще единственный оставшийся слуга в замке фон Кролоков,  делал очень хорошие гробы. Удобные. Единственное, что пугало Людвига – мысль о том, что с него могли снять мерку, пока он находился в беспамятстве. Это страшилище к нему прикасалось? Впрочем, скорее всего, гроб сделали ещё раньше, и вовсе не по его мерке, а по мерке любовника виконта. Сложения они с Людвигом были примерно одного… почти.              Именно поэтому в ночь Бала Людвиг получил от него удар по голове и всё пропустил. Ничего личного – просто замечательный способ позаимствовать часть костюма.              Подушечка у Людвига под головой была набита хмелем. Её Магда сшила – нарочно для него, по приказанию графа. Чем набит тонкий тюфяк, который спасал от холода и жёсткости, Людвиг сначала не понял, но догадался, что не соломой. Солома хрустнула бы хотя бы раз.              – Конский волос, – сказал граф на вторую ночь под утро, когда пришло время ложиться на отдых. Он взялся спускаться с Людвигом в склеп каждую ночь.              А. Значит, конский волос.              Присутствие графа в саркофаге поблизости действовало двояко: вроде бы успокаивало, позволяя чувствовать себя защищённым, но и тревожило также. Людвигу было крайне неловко из-за того, что ему никак не удавалось заснуть с первого раза: он почти погружался в сон, но тут его охватывал панический страх – умереть, задохнуться, никогда больше не открыть глаза! – и он дёргался, подскакивал, сбрасывал подступающую дремоту. Только после этого он сознавал, что умереть во сне и тем более задохнуться ему не грозит, а пока граф фон Кролок рядом, любые опасности исключены. Могут, конечно, явиться какие-нибудь смертные, но… вряд ли это будет второй профессор Абронзиус со своим ассистентом. О чём здесь может быть разговор? С этой мыслью Людвиг наконец-то мог заснуть.              Избавится ли он когда-нибудь от необходимости думать об этом?              Другие обитатели замка, в склеп не спускались. Граф объяснил это туманной фразой: «Им не от чего восстанавливаться». Людвигу хотелось спросить, от чего же, в таком случае, восстанавливается он сам, уж не от общения ли с ним, но это было бы ужасной бестактностью, да и, к тому же, граф тревожился о многом помимо него. Например, в последний раз Людвиг застал его в окружении счетов за три последних года: граф никому не доверял управления финансами, так что все заботы о фамильном состоянии, разделённом на три неравные части, лежали на нём. Сохранить влияние во внешнем мире, остаться в рамках законности и не разориться – не самая простая задача, и пророческий дар, конечно, хорошее подспорье, но сколько сил на это нужно? Глядя на погружённого в подсчёты графа, Людвиг не хотел об этом думать. Он не хотел думать об этом ещё и потому, что это напоминало ему забытое, другое: счета, цифры… Другой кабинет, куда ему случалось являться раньше, в другом доме, который он хотел бы стереть из своей памяти.              – Не самое достойное занятие для дворянина, но, по мне, куда достойнее, чем сидеть по уши в долгах, – граф записал что-то на полях. – Знаете, Людвиг, у положения не-умершего есть один особенный недостаток: смертные могут завещать свои долги потомкам, наши же так и останутся при нас. Так что, коль скоро это в любом случае моя головная боль… Людвиг? Вы слышите меня?              Людвиг кивнул. Граф не знал о нём всей правды – того, что он рассказал ему, было недостаточно. Эрнестина знала, но и она – по крайней мере, в те времена, когда репутация Людвига ещё могла иметь значение – смотрела на него как на образец поруганной невинности. Ведь из любви, единственно из любви к кузену, к милому Ценци, он согласился отдать свою добродетель на поругание совсем незнакомому мужчине! Людвиг никогда не возражал против такого истолкования: зачем? История с самопожертвованием и жестоким обманом выходила складная, драматичная, и позволяла избежать самого худшего – объяснений. Ни одному человеку, вероятно, Людвиг никогда не смог бы объяснить, что двигало им на самом деле: он помнил, что как будто склонился над краем пропасти и уже не принадлежал себе. Теперь он бы мог сказать, что всем своим существом жаждал лишь одного: падения. Он не думал о милом Ценци, о его блестящей будущей карьере, обо всей его судьбе, которую, не гнушаясь ничем, заботливо устраивал для него отец – предприимчивый дядя Людвига. Он тоже вечно был погружён в корреспонденцию, в счета и подсчёты, и считал своё занятие вполне достойным, даже благородным. «Подумай только, дорогой племянник, – говорил он, – как неосторожны бывают люди со своими письмами: тут и там они оставляют сведения, которые могут стоить им мира в семье, карьеры, даже самой жизни, попади они не в те руки! Однако же они попадают ко мне, а я как нельзя более заинтересован в том, чтобы никогда не дать им ходу: все эти растяпы должны только усвоить урок – и, разумеется, вознаградить меня, ибо какого труда стоит носиться туда и сюда по городу ради их драгоценных персон!»              Людвиг знал достаточно об этом труде: о разъездах по городу, о тратах на осведомителей, о том, наконец, что грех любит компанию – от одной истории ниточка велась к другой, а то и к третьей. В этих хитросплетениях отыскался, наконец, и покровитель для милого Ценци – Людвиг не знал всех подробностей, дядя не сообщил ему почти ничего перед тем, как отправить его под вечер в карете одного. Куда больший упор он делал на то, что Людвиг не имеет права отказываться, а если поведёт себя неосторожно или сглупит, ему одна дорога – назад, в родительский дом. Людвиг не хотел возвращаться домой. Оставаться бедным родственником в доме гнусного семейства означало хотя бы досыта есть, раз уж на то пошло; в родном же доме на это никак не приходилось рассчитывать.  Родители Людвига окончили свои дни в такой бедности, что даже сравнение с церковной мышью польстило бы. Зато поженились по любви – и быть не могло другой причины, по которой мог бы состояться такой брак. Одно время Людвиг надеялся, что его ещё ждёт какая-нибудь другая жизнь…              Недолго. Он был не из тех, кто умеет везде устроиться: ему приходилось тяжело и в доме дяди, и в обществе Эрнестины, и даже на кладбище. Пожалуй, лучше всего было сейчас, в замке фон Кролоков: граф не вёл себя так, словно ждал барышей с каждого, хоть даже малейшего, приложенного к нему усилия.              Сколько это продлится, Людвиг не мог знать. До того момента, как возвратится виконт, или позже? Оставалось только надеяться, что в ближайшее время графу всё же не надоест, или же что он хотя бы не возложит на плечи Людвига тяжкую обязанность самоустраниться. Лучше всего было бы, если бы вместо этого он взялся упокоить Эрнестину – в конце концов, она же его предала. Вмиг обратиться в прах, не мучаясь необходимостью уйти – право же, для Людвига это был бы самый лучший исход. Но как он мог надеяться?              Седьмая ночь, начиная с той, как он заявился к графу, одержимый приказанием Лоренцы фон Кролок, началась как-то очень уж резко. Людвиг уже не спал, но и не бодрствовал окончательно – лежал, оцепенев, в гробу, пока разум блуждал по сложной цепочке умозаключений, воспоминаний и страхов. И вдруг…              Дверь склепа всегда так скрипит, когда открывается?              Послышалось ворчание. Шарканье. Шаги. Людвиг напрягся. Обычно Куколь провожал графа в склеп, это была его почётная обязанность, но приходить, чтобы разбудить его? Людвиг замер: сердце дрогнуло от предвкушения и страха. Случилось что-то необычное, ведь так? Так, так, отвечало сердце. Так, так. По полу прошаркали неровные шаги, скрежетнул камень: крышка саркофага… Ворчание сделалось оживлённым: теперь оно включало в себя и рычание, и хрип, и то гортанные, то подвывающие гласные звуки.              – Что? Помедленнее, Куколь, – сказал граф фон Кролок. – Да погоди… сдай назад! – прикрикнул он. – Откуда приехал? Кто? Не понимаю.              Куколь повторил. Людвиг по-прежнему не понял ничего, а вот граф, должно быть, сумел различить какие-то слова в этом потоке звуков, который мало напоминал человеческую речь. Как он понимает это существо?              – Что значит что с ним делать? В гостиную его! – приказал граф. – И будь с ним полюбезнее. Я сейчас приду. – Ответом ему стало ворчание и удаляющиеся шаркающие шаги. – В такую рань! Почта! Из-под земли достанут. Все банки в Швейцарии разом лопнули, не иначе.              Его голос стих, и Людвиг почувствовал, что и в склепе его тоже больше нет: окружающее пространство словно бы разом потеряло одухотворённость, стало просто помещением, комнатой с гробами, если угодно. Людвиг остался в темноте, один, не зная, что ему теперь делать. Что могла означать эта почта? Не значит ли это, что Эрнестина, прознав о его неудаче, уже торопится назад, чтобы снова передать его в руки Лоренцы и довершить начатое? Если бы только он помнил, что это, начатое; но на том месте, где должны были быть события до его появления на галерее, память зияла омерзительной дырой. Что там было, догадаться несложно – мерзость и ещё боль: как можно вывернуть наизнанку разум и запереть волю так глубоко в голове? Затем тело подлатали, память – подчистили… и всё.              Неужели его снова ждёт то же самое?              Некоторое время Людвиг ждал, не открывая глаз и прислушиваясь. Потом – что же такое всегда неуловимо меняется, когда граф фон Кролок оказывается рядом? Прежде, чем станет слышен стук его каблуков, коснувшихся каменного пола, и шорох тяжёлого плаща… Воздух становится холоднее? Или – легче, чем всегда, ещё легче… Людвиг зажмурился: он боялся того, что граф пришёл за ним. Он боялся того, что будет дальше.              – Надеюсь, вам уже наскучило притворяться спящим, господин Мёллендорф? – спросил граф фон Кролок. Людвиг отодвинул крышку гроба, стараясь, чтобы руки не тряслись, но граф всё равно заметил. – Так, – заключил он. – Похоже, дело плохо. Что с вами, Людвиг?              Он опустился на одно колено возле гроба. Руки у Людвига задрожали ещё сильнее от напряжения, так что крышка неловко завалилась на бок. Граф оказался как-то очень уж близко – у вампиров нет как таковой потребности дышать, однако Людвигу оказался очень нужен воздух. Сильнее, чем когда бы то ни было. Он только выдохнул:              – Пол же пыльный…              – А ещё холодный, – спокойно подтвердил граф. – Знаю я, знаю. И вижу, что у вас опять начинается паника. Правда же, Людвиг? Дышите.              – Но я…              – Не торопитесь отвечать: вам некуда торопиться. Здесь сейчас только я и вы. Дышите, Людвиг.              Ничего не оставалось, кроме как покориться ему, и Людвиг покорился, глядя в его бесстрастное лицо, в его гипнотические, пугающе ясные глаза. Граф выждал до того момента, пока он успокоился и дышать ему сделалось проще, и только тогда спросил:              – Кошмар приснился?              – Что? Нет! – Людвиг даже возмутился на этот вопрос. – Мне не снятся сны, – прибавил он, чувствуя себя виноватым из-за резкости. – Совсем. – Он ждал, быть может, отповеди, но граф задумчиво кивнул.              – Пожалуй, это не очень хорошо, – сказал он, – значит, вы толком не отдыхаете… Что же тогда стряслось?              – Эрнестина вернулась в замок? – не в силах ходить вокруг да около спросил Людвиг. Граф посмотрел на него как будто даже обиженно.              – Люцифер вас упаси! – сказал он. – Чего ради я стал бы вас будить? Прихлопнул бы ее сам, чтоб не вылезла, да и дело с концом… Какое событие! Нет, вашей создательницы здесь нет и, смею вас заверить, не предвидится в обозримом будущем, а разбудил я вас затем, что вы мне нужны. Прямо сейчас, наверху.              – Сейчас? Зачем? – удивился Людвиг. Граф оглядел его ещё раз и поднялся с колен.              – Давайте подумаем, – предложил он, протянув Людвигу руку, чтобы тоже помочь подняться. – Что вы знаете о добровольцах?              – О смертных, которых по доброй воле посвящают себя не-умершим?              – Конечно. О ком ещё, вы думаете, я мог бы вас спросить?              – Не знаю, – пожал плечами Людвиг. – И в целом не уверен, что о добровольцах знаю так уж много… Что вы хотите, чтобы я вам сказал? Что обращать их вовсе необязательно, можно и убивать, когда они начинают приносить слишком много хлопот?              – Уж точно не это.              – Тогда… что они принадлежат только своему хозяину и никто другой не может напиться их крови? Связь с хозяином служит им защитой; вот только интересно, каким образом? Эрнестина могла бы проделать это со мной, если бы знала, как это сделать: синьора Лоренца так злилась на неё, что она…              – Не могла бы, – возразил граф. – Моя прародительница слишком легко исключает из происходящего меня: по-вашему, оставил бы я вас болтаться между небом и землёй, да ещё и с неясным исходом впридачу?              – Вы бы меня убили?              – Не надейтесь. Вы в самом деле до сих пор так страстно мечтаете о смерти, Людвиг?              Зачем он спрашивает, если наверняка знает ответ? Людвиг смутился. Он не мечтал ни о чём, тем более страстно. Разве в нём осталась страсть? Он был бы рад исчезнуть и никогда не существовать – может быть, но страстно мечтать о смерти… Откуда он бы взял в себе такие силы?              – Прекрасно, – заключил граф. – Значит, за вас я могу быть спокоен. Итак, оказавшись лицом к лицу с чужим добровольцем – что вы сделаете?              – Я? – Людвиг поднял на него глаза. – Что же такое, по-вашему, я должен сделать? А чей доброволец?              – Не Эрнестины, уж поверьте мне. Другого вампира, старше и опытнее вас, с которым вы никогда не встречались раньше, но, можете не сомневаться, встретитесь рано или поздно. Куда вы денетесь… Так что же?              – Я не знаю. Вы собираетесь сказать, что тот, кто привёз почту… – начал Людвиг. Граф еле заметно улыбнулся уголками губ. – Вам нужно, чтобы я что-то с ним сделал?              – О да, ужаснейшую в своём роде вещь: поговорили. Развлекли беседой.              – Я?!              – А что такое? Для вас будет затруднительно развлечь беседой юношу лет двадцати, может быть, чуть старше?              – Я не умею… развлекать, – Людвиг постарался справиться с собой. Он не обладал ни обаянием, ни чувством юмора, ни замечательной эрудицией – ничем; в его обществе проще всего было соскучиться, а может быть, даже повеситься. Он мог бы целые толпы на это подбивать! Но графа, похоже, это всё не смущало.               – Достаточно будет просто вашего присутствия, – сказал он. – Того, что вы не стоите истуканом, не предпринимаете никаких попыток тайком внести вклад в вампирологическую науку и отвечаете связно, хотя бы время от времени. И не пытаетесь раскрыть свою природу, а заодно и выдать всех нас: этот юноша доброволец, но он ещё понятия не имеет, что такое мы, не ведает нам названия. Его время ещё не пришло, и его покровитель ничуть не обрадуется тому, что кто-то бездумно попытается внести ясность, неуместную и ненужную. Я не советовал бы вам огорчать его… и обращать на себя его пристальный взор, – прибавил он, содрогнувшись; его взгляд скользнул поверх головы Людвига. – Просто постарайтесь не делать глупостей, – заключил он. – Могу ли я на вас рассчитывать?              – Но, может…              – Увы, – продолжал граф, – вся беда в том, что рассчитывать мне больше не на кого: я знаю, чего ожидать от всех остальных в этом замке, и знаю также, что оставить этого юношу одного значит непременно создать опасную ситуацию. А мне нужно прочесть письма и написать ответ – нужно время, которого не так много. Согласитесь ли вы?              Он посмотрел на Людвига из-под ресниц, но Людвиг знал, что взгляд этот испытующий. Да или нет? Можно было бы сказать «нет», возвратиться в гроб и спать дальше; но Людвиг чувствовал также, что раз требуется, значит, надо помочь. Куда он денется? Граф фон Кролок так сказал.              – Вы справитесь, – ещё прибавил граф. – Можете верить.              – Меньше всего на свете мне хочется вас подвести, – пробормотал Людвиг. Граф улыбнулся.              – Дорогой господин Мёллендорф! – сказал он и взял Людвига за плечи. Людвиг даже успел испугаться – расцелует! – однако же ничего такого граф фон Кролок не предпринял. – Поднимайтесь к себе, умойтесь, переоденьтесь, а затем ступайте в гостиную на первом этаже. Найдёте? Если заблудитесь, можете спросить Магду, она знает. Найдёте её на кухне: она занимается ужином. Поскольку после долгой дороги наш гость, вероятно, голоден так, что и вас бы понадкусывал, можете не есть, если не хотите: ему же больше достанется.              – Крови?..              – Нет. Насчёт крови вам, опять же, придётся договориться с Магдой особо. Не стоит демонстрировать гостю, как мы обычно ужинаем: от аристократов, конечно, ждут разных причуд, но если причуды отдают чем-то жутким, лучше поберечь от них впечатлительных натур, а наш гость весьма впечатлителен. Впрочем, вы сами всё увидите. Готовы идти? (Людвиг кивнул.) Ах да, ещё одно – чуть не забыл, простите меня. Для этого юноши вы – мой племянник, а я – ваш дядя Отто; я решил, что это лучше всего объяснит и ваше появление, и само ваше присутствие в замке, а не где-нибудь подальше отсюда, где жизнь куда привольнее и веселее. Держитесь этой мысли, прошу вас: она вам поможет.               – Как скажете, дядя Отто.              – Отлично, – улыбнулся граф, – думаю, что теперь я смогу спокойно собраться с мыслями. Не засиживайтесь допоздна: проведите с ним пару часов, не больше, а затем можете сослаться на усталость или на то, что вам надо увидеться со мной перед сном – как вам больше понравится. Можете и в самом деле лечь спать, как вам будет угодно. Если что-то озадачит или встревожит вас, можете поделиться этим со мной: я буду у себя в кабинете.              – Как скажете, дядя Отто, – повторил Людвиг. Интересно, значит ли беседа только беседу: ему не хотелось повторения прежнего опыта. Но юноша чуть за двадцать, почтальон… ему не тридцать пять, он не гвардейский генерал, от его расположения не зависит примерно ничего, а значит, в таком случае, можно ничего и не опасаться.              – Вот и славно, дорогой племянник. Значит, расходимся. Если вдруг вам и вправду потребуется меня увидеть, приходите в любую минуту.              «Он всё же волнуется, – подумал Людвиг. – Он совершенно точно волнуется! Но отчего?»              Поскольку этот вопрос не имел ответа – во всяком случае, до тех пор, пока он не решится открыто задать его графу, – Людвиг из склепа поднялся прямо к себе, в ту гостевую спальню, которую занимал. Его удивило, что в смежной спальне топится камин… с другой стороны, ничего удивительного в этом не было. Раз уж в замке гость, то он будет ночевать здесь, а Людвиг… скоротает время до рассвета где-нибудь, чтобы не учинить какую-нибудь глупость, как всегда. Он умылся и причесался, порадовавшись, по крайней мере, что у него чистые волосы, и переоделся: виконту фон Кролоку, как выяснилось, было мало одного эксперимента с зелёным цветом, так что за первым костюмом у Людвига появился также и второй – визитка и брюки, больше серые, но всё-таки близкие по тону. И, поскольку он занял комнату, где виконт до этого провёл целый месяц, дожидаясь своего возлюбленного, ему досталось кое-что ещё: забытый флакон духов, в которых угадывался кориандр, цветок гвоздики, смолисто-пряный, и ещё что-то, цветочное, но лишённое сладости. Последнее, чего бы Людвигу хотелось – пахнуть как грабитель могил. Лучше чем угодно, только не долгими столетиями, проведёнными на кладбище! Конечно, этот навязчивый, тяжёлый запах мёртвой земли  наверняка только в его голове, но легче ли ему от того, что это в его голове?              Пожалуй, всё. Людвиг взглянул на себя – призрак безумно влюблённого, простившегося с жизнью из-за никогда не существовавшей любви. Ему с этим не везло. Зато, по крайней мере, он знал, где гостиная, так что спустился с третьего этажа по лестнице, чувствуя вокруг себя торжественную, строгую тишину. Зимняя ночь в замке была красива – теперь, справившись со страхом, Людвиг смог отыскать в себе достаточно сил, чтобы ощутить её красоту. Наверное, когда-то он любил зимние ночи… Из-под двери гостиной пробивался слабый тёплый свет. Людвиг остановился ещё раз, чтобы набраться смелости. Никакой угрозы нет, сказал он себе.              А затем – нажал на дверную ручку.              Гостя он увидел сразу – белокурого юношу у огня. Он сидел, задумавшись о чём-то, и потому не сразу заметил Людвига. На нём была униформа почтальона – блёкло-синяя: китель с двумя рядами пуговиц и высоким воротничком, брюки, заправленные в высокие сапоги с мягкими голенищами. Угадывающиеся под ними стройные икры привели Людвига в смятение… да его всё привело в смятение! С каких это пор почтальоны могут быть настолько хороши?              И тут юноша, словно почувствовав, что за ним наблюдают, поднял голову. Голубые глаза, большие, полные тревоги, взглянули на Людвига – и тревога в них тотчас рассеялась, сменилась ясным небесным сиянием. Людвиг почувствовал себя вором в чужом саду: ему вспомнились гиацинты – прекрасные, синие… недостижимые. Глаз не отвести… От ощущения закружилась голова.              – Вы племянник графа фон Кролока?              Людвиг кивнул: в эту минуту он готов был признать себя кем угодно.              – Как хорошо, что вы пришли! – обрадованно продолжал гость, поднимаясь ему навстречу. – Ваш дядя предупредил, что вам нездоровится… – он внимательно пригляделся к Людвигу. – Вам лучше?              – Кажется, да… – вымолвил Людвиг, нисколько не уверенный в этом. Предусмотрительность со стороны графа не должна была его удивить – напротив, было бы странно, если бы граф оказался неспособен проявить предусмотрительность, – однако же он всё равно удивился, чувствуя, как его начинает лихорадить. Когда же гость неожиданно поравнялся с ним – и Людвиг обнаружил, что он выше ростом, на голову выше! – к симптомам добавился ещё один… проклятье!              – А кажется, что только кажется, – заявил гость, и Людвиг почувствовал в нём готовность проявить такую предусмотрительность, которая, вероятно, и не снилась графу. – Прошу вас, я всего лишь почтальон, и вам совершенно необязательно проявлять гостеприимство по отношению ко мне. Если вам дурно…              – Вовсе нет! – сердито воскликнул Людвиг, сбросив с себя оцепенение. – Мне лучше, чем когда бы то ни было!              Он пересёк гостиную и уселся на диван. Ноги у него всё ещё и впрямь были налиты свинцовой тяжестью, но этому бесцеремонному негодяю и знать об этом незачем было! Как и о том, где, в основном, сосредотачивалась эта тяжесть – выше колен, и ещё выше… Людвиг схватил вышитую подушечку и положил себе на колени: всё лучше, чем сидеть как на иголках, опасаясь выдать желание, охватившее его! На некоторое время гость, растерянный, остался стоять в дверях, а затем осторожно затворил их и снова подошёл ближе к Людвигу.              – Прошу прощения, – сказал он, – наверное, я… это было очень невежливо?              «Недотёпой таким быть невежливо!» – подумал всё ещё возмущённый Людвиг. Но сожаление юноши явно было искренним, раскаяние тоже, и… не его же вина, что всё в нём – голубые глаза, высокий рост, широкие плечи и узкие бёдра, а ещё проклятая форма, какой бы она ни была – всё вызывало в Людвиге наибольшую слабость! В конце концов, это граф должен был знать… но, может быть, он и знал? Что означало его волнение перед тем, как они расстались? Предвкушение от прочтения письма? Или что-то совсем другое?              – Не думайте об этом, – сказал он. – И сядьте, прошу вас! Мне гораздо больше хочется узнать ваше имя, чем разбирать, что вежливо, а что не очень.              – О, в самом деле! Простите! – юноша тотчас же опустился рядом. – Меня зовут Йорген, Йорген Фольк… это же будет уместно, пожать вам руку?              – Понятия не имею! – отозвался Людвиг. – Меня зовут Людвиг Мёллендорф, и вот вам моя рука.              Ладонь Йоргена оказалась ровно такой, какой он и предполагал: грубоватой и мягкой на ощупь, очень тёплой. Коснувшись руки Людвига, Йорген встрепенулся:              – Вы замёрзли! Вам надо сесть ближе к огню.              И Людвиг опомниться не успел, как оказался втиснут в угол дивана вместе с подушкой! Он разозлился бы – но вдруг почувствовал, что злиться на Йоргена не может. Не виноват же он, что видит то, что видит – своего ровесника или кого-то моложе, того, кто ниже ростом и тоньше в кости, слабее, а значит, и уязвимее. К тому же, граф сказал, что ему нездоровится, разве нет? Должно быть, в Йоргене просто есть эта потребность – заботиться о тех, к кому допустимо проявить заботу. Не только же у графа фон Кролока такая есть? Конечно, их с Йоргеном не сравнить; а впрочем…              Большие ясные глаза, высокий лоб. Очень выразительный рот – упрямый, чувственный, хотя улыбка шире и губы полнее… Йоргену не досталось такого чеканного профиля, такого точёного овала лица – нет, он был живее и проще, в нём не было ничего от ожившей статуи божества. К тому же, его белокурые волосы имели тот золотистый оттенок, который так легко переходит в неблагородную рыжину. Людвиг не удивился бы, обнаружив у него веснушки, раз уж не на носу, то, может быть, на плечах или на груди. А может быть…              Проклятье! Ему надо немедленно взять себя в руки.               – Спасибо, – вымолвил он, но этого оказалось достаточно, чтобы в глазах Йоргена появился тот же самый, что и раньше, восторженный блеск. Людвиг почувствовал себя в очень большой опасности.              Он ведь даже сопротивляться не сможет! Как будто он захочет сопротивляться…              – Вам было трудно добраться до нас? – спросил он. Он вампир, он не должен чувствовать себя вишенкой на торте! Йорген задумчиво наморщил нос: кажется, ему необходимо было усилие, чтобы начать думать о чём-то… о чём-то другом. Людвигу сделалось жарко – не от огня, – и он крепче прижал к себе подушку.              – Отчасти да, – согласился Йорген, – я никогда раньше не заезжал так далеко. В деревне бывал, конечно… кстати, а вы не знаете, отчего закрыт трактир? Неужели что-то случилось с Шагалами? Ещё и деревенские молчат и косятся… они, конечно, всегда молчат и косятся, но тут – такое единодушие странное, мороз по коже.              – Боюсь, что я не знаю подробностей, – сказал Людвиг. Йорген взглянул на него с сочувствием:              – Вы нечасто покидаете замок, да?              – Да, – согласился Людвиг, – нечасто.              – А вы бывали когда-нибудь в Германштадте?              – Бывал… очень давно.              – Должно быть, вам очень хотелось поехать с виконтом и господином Викертсом? – спросил Йорген. Людвиг скорее бы застрелился, чем отправился с виконтом хоть куда-нибудь, а потому сказал:              – Нет. Мы с виконтом не то чтобы дружны…              – Почему? Неужели он вас не любит?  – спросил Йорген, поразившись так, словно не любить Людвига было, по меньшей мере, страшной бестактностью. Людвиг улыбнулся, с неприятным чувством: насколько наивным мог быть Йорген, чтобы не понимать, что для всего есть причины?              – Мы слишком разные, – сказал он.               Это было сказано очень мягко: виконт его презирал. Он был невысокого мнения о женщинах в целом, как объект вожделения они для него не существовали вовсе, а тех, кто волочился за ними, он тем более ни во что не ставил. Тем более… да, верно, Людвиг и впрямь был комичен, явившись в замок фон Кролоков на верную погибель ради преступницы, которая была на шесть лет старше него, которая держала его при себе, скорее, потому, что ничего примечательнее на горизонте не было, и которая, чуть только появилась возможность, прыгнула в постель к мужчине, однажды уже жестоко отвергнувшему её. Мало было одного раза? С другой стороны, Людвиг мог бы её понять: граф фон Кролок был из тех людей, которые словно созданы на погибель человечеству – наиболее слабой его половине так уж точно. Кто мог устоять против прямого его приглашения, откровенного призыва, что бы за ним ни скрывалось? Людвиг мог бы сказать, что ему повезло: он не стал объектом этого желания, этой невероятной силы, не знающей никаких преград на своём пути. Однако же повезло ли ему на самом деле, он не знал.              И тем более странно было видеть в чертах лица Йоргена Фолька случайное, условное, но всё же сходство с графом фон Кролоком. Людвиг начинал бояться того, куда его заведёт ненужная наблюдательность.              – Разные? Ну ладно… А господин Викертс? – спросил Йорген.              – Нет. Послушайте, то, что я нахожусь в этом замке, не делает меня любимцем всех его обитателей! Дядя Отто не прогоняет меня, этого довольно: ему небезразлична моя судьба, не знаю уж, что ему до неё. Расскажите лучше о себе. Откуда вы?              – Из Германштадта, – Йорген, кажется, растерялся. – Мой дядя – у меня, видите ли, тоже есть дядя – наш почтмейстер, и детей у них с тётей никогда не было, так что вопрос о том, кем мне быть в этой жизни, никогда даже не возникал. Я разношу почту с тех пор, как закончил школу – целую вечность, кажется, – и знаю, что буду заниматься этим до тех пор, пока дядя – надеюсь, это случится нескоро – не захочет уйти на покой. Господин Мадьяри, правда, говорит, что им с господином Варни нужно доверенное лицо, чтобы поддерживать связь с вашим дядей, в частности… не знаю даже, что это может для меня значить. Не хочу пока об этом думать.              – Господин Мадьяри? – переспросил Людвиг. – Вы… дружны с ним? – спросил он. Так вот, оказывается, кому принадлежит трогательный господин Фольк! А может быть, графу Бадени, который скрывается в Германштадте под именем господина Варни, а может быть, им обоим? Об Августе Бадени ходили такие слухи, что Людвиг готов был поставить на последний вариант. Как это прозаично – оживлять угасшую похоть, приглашая разделить её кого-то третьего, беззащитного, неопытного и очень хорошенького! Как это низко. Если бы Людвиг мог сделать хоть что-нибудь… но ведь нельзя оторвать добровольца от того, кому он принадлежит, не так ли?              – О, смею надеяться, что так оно и есть! – отозвался Йорген. – Господин Мадьяри – очень хороший человек, даже несмотря на несчастье, которое его постигло. Простите, но вы с ним, случайно, не родственники? Насколько я понял, у вас как и у него, малокровие? Точнее, не совсем оно, но вы ведь тоже утомляетесь, чувствуете слабость и легко мёрзнете, правда? Наверное, я не имею права спрашивать вас об этом, но всё же…              – Не слышал, чтобы мы с господином Мадьяри состояли хоть в каком-нибудь родстве, – холодно оборвал его Людвиг. – Разве что дядюшка Отто позабыл раскрыть нам всем какую-нибудь семейную тайну? На него это похоже.              – Я не хотел задеть вас, простите…              – О нет, господин Фольк, вы ничуть меня не задели. Позвольте спросить, кто же из ваших друзей вам ближе, господин Мадьяри или господин Варни?              – Не думаю, что господин Варни согласился бы назвать себя моим другом, – возразил Йорген. – Пожалуй, если бы не Анталь, то есть не господин Мадьяри, он бы никогда…              «Да он ни с кем из них не спит!» – подумал Людвиг, даже с некоторым разочарованием.              – Вы влюблены в кого-нибудь, господин Фольк? – спросил он. – У вас есть невеста?              – Я? У меня? О, нет! – Йорген смутился, румянец на его щеках стал заметнее, и Людвиг почувствовал, как голод шевельнулся в нём – змеёй, пригвоздённой к земле рогатиной.              И одновременно с этим…              Он никогда не знал, что это такое, защита добровольца, но был уверен: это стена, которая никого не пропускает. Не подберёшься! Однако же – не было вокруг Йоргена никакой непреодолимой стены. Было только что-то, похожее на присутствие, на взгляд, на торжествующую улыбку за секунду до удара – смертельного или просто в лицо, как повезёт. Главное – от него было не скрыться, от возмездия – не спрятаться: возможно, не в тот же миг, но оно настигнет, обязательно. Только попробуй!               Людвиг забыл о том, о чём только что думал. Верно: непреодолимой стеной защита Йоргена быть просто не могла! Стена защитила бы не только его, но и того незадачливого кретина, который, по глупости мог бы попытаться напасть, а та защита, которой был окружён Йорген на самом деле, никого другого оберегать не собиралась. Хочет действовать? Пусть пеняет на себя. Ах, это просто неловкое движение? Какая жалость: надо быть изящнее. Спинным мозгом Людвиг почувствовал это… и ещё – желание спрятаться от этих всевидящих глаз. Вот только куда?              – Прошу прощения, я… – непослушным языком вымолвил он. Знал ли Йорген о действии этого кошмара? Мог ли его прекратить? Едва ли… Лоренца фон Кролок считала, что Анталь Мадьяри владеет некой низшей магией и удачно её использует – таким, как он, мол, другого пути нет, – но то, что чувствовал Людвиг… – Прошу простить меня: мне дурно!              Он выбежал из гостиной: благо, что Йорген не стал догонять или останавливать его! Лестница… да где она?! Опрометью Людвиг взлетел на второй этаж и, едва постучав, ворвался в кабинет графа фон Кролока.              – Кто он такой, этот ваш господин Мадьяри?! – спросил он с порога.              Граф оторвался от чтения письма – по всей видимости, обстоятельного, на нескольких листах. К сожалению, Людвиг не умел читать вверх ногами, да даже если бы и умел как следует, не помогло: те слова, которые он смог разобрать, были не на немецком.              – И что же побудило вас ворваться сюда и задать мне этот вопрос, дорогой племянник?              – Как! Вы разве не знаете?              – Я пророк, а не ясновидящий, – напомнил граф. – Из-за чего вы так всполошились, скажите на милость?               Людвиг перевёл дыхание.              – Я не знаю, как должна действовать эта самая защита, которая оберегает добровольцев… – начал он.              – Хм, – граф смерил его взглядом. – Вы на неё наткнулись, неужели?              – Представьте себе! – Людвиг разозлился. – Я просто почувствовал голод, и… я понимаю, если бы я сделал что-нибудь, но я не делал ничего, даже не собирался!               – Что не помешало вам попасть под предупредительное воздействие, ага… Что же случилось?              – Он наблюдал за мной на расстоянии, ваш…              – Исключено! – перебил его граф. – Вы не сделали ничего, чтобы обнаружилась угроза, исходящая от вас. Как вы предлагаете наблюдать за тем, кто для этого не найден? Вы, верно, ощутили присутствие?              – Да…              – И испугались?              – Да, – признался Людвиг. – Оно было слишком… мне в самом деле показалось, что он видит меня!              – Вам показалось, уверяю вас. Это невозможно: как вы это себе представляете? Держать в своём разуме то, что происходит за много миль вокруг с господином Фольком, и одновременно продолжать своё собственное существование! Никто не способен на это, и господин Мадьяри тоже: голова у него, смею вас заверить, всегда была только одна, ничего не изменилось.              – А если… если это колдовство? – предположил Людвиг.              – Это вам моя прародительница наболтала? – граф вздохнул. – Какой вздор! У господина Мадьяри исключительная воля и в своём роде исключительная работа сознания, но с какой радости это должно делать его колдуном? Демонов он призывает по щелчку пальцев, по-вашему? Забудьте! Даже если бы подобное и впрямь было возможно, прибегать к силам такого разбора ему же первому и претило бы: он был человеком совершенно другого сорта и остаётся им.              – Какого сорта?              – Для господина Мадьяри существуют пределы дозволенного. Честь, благородство – слышали?              – Вздор!              – Нет, к сожалению, – граф вздохнул. – Не вздор. Представления, которые ему когда-то довелось усвоить, делают господина Мадьяри субъектом опасным – и даже для самого себя, не в последнюю очередь… Однако же не трогайте его – и он вас не тронет. Не нападайте на него и на его любовника и уж, конечно же, не пытайтесь навредить его добровольцу. Иначе, можете не сомневаться, не видать вам исполнения пророчества, которого вы так жаждете. Не вы, господин Мёллендорф, – он жестом остановил возражения Людвига. – Вы – не фон Кролок… во всяком случае, в преобладающей степени. История рода вашей матери вам знакома?              – Да, но…              – Оставайтесь моим племянником и ведите себя дальше как мой племянник, господин Мёллендорф, – посоветовал граф. – Возвращайтесь в гостиную… не хотите?              – Не хочу! Я сказал господину Фольку, что мне дурно, и…              – И убежали сюда? Что ж, теперь вам должно быть лучше.              – Нет! – Людвиг отступил к дверям. – Я не хочу больше это чувствовать того, что было, я…              – Хм, – сказал граф. – В таком случае, не буду вас неволить – как пожелаете. Господин Мёллендорф! – окликнул он Людвига, который было отвернулся, готовясь уйти.              Людвиг посмотрел на него – и невольно устремился взглядом в центр его поднятой ладони. Он вспомнил, как уже, вот точно так же, смотрел на эту ладонь, на длинные, чуть растопыренные пальцы… Что-то извне, непререкаемое, сжало его разум, и…              …и дыхание в его груди прервалось. Сознание померкло – он только сумел уловить какое-то движение, хотя совершенно точно не двигался сам. Стало темно…              – Не хочу, не буду! – Отто фон Кролок поднялся с места. – Так не хотите и не будьте – вот и поговорили.              Он собрал письма со стола и сложил их в карман своего доломана, а затем легко поднял бесчувственного Людвига на руки и понёс его прочь из кабинета. Мысли в голову лезли разные – чтобы отгонять их, он взялся насвистывать. Раз-два, лестница, по лестнице в гостевую спальню, три-четыре, толкнуть дверь… кровать. Намочить полотенце в холодной воде. Не хочу, не буду… Ребёнок! Капризное дитя, которому не хватает воспитания. Ну ничего, ничего! Главное, попасть в хорошие руки, а остальное – дело времени.              «Дорогой граф! – писал ему Август – его письмо, короткое, что было крайне неожиданно, граф прочёл первым. – Простите за то, что, может быть, в излишней тревоге сообщу вам, однако же меня крайне беспокоит судьба неофита, которого мой драгоценный компаньон взял на себя смелость вам представить. Я обращаюсь к вам потому, что ощущаю в сердце этого неопытного существа страсть, тайную для него самого, но тем более способную привести к ужасающей трагедии. Прошу вас, любезный граф, ответьте: есть ли какое-нибудь средство, которое могло бы свести на нет губительные последствия? Я подозреваю, что могу надеяться только на чудо, и потому прошу вашего прозорливого совета. Что сделать, где отыскать его? Клянусь, что готов следовать каждому вашему слову, чтобы от меня ни требовалось, и остаюсь вечно преданным вам,              

А.Б.».  

      

      – Готовьтесь сдержать клятву, дорогой граф, – усмехнулся Отто. – Готовьтесь!              Людвиг ещё не открыл глаза, когда услышал хлопок двери, шаги – и голос, напевающий незатейливую песенку:              – Wenn die Soldaten durch die Stadt marschieren… не шевелитесь, господин Мёллендорф, я вам запрещаю! Öffnen die Mädchen die Fenster und die Türen…              Послышался звук падающих в таз капель, и мокрое холодное полотенце шлёпнулось Людвигу на лоб.              – Ei warum? Ei darum! Ei warum? Ei darum! – граф расправил полотенце у него на лбу. – Не шевелитесь, пока не досчитаете от трехсот до одного, и не вставайте резко…   Ei bloß wegen dem Schingderassa, Bumderassasa!              «Что?!» – хотел было спросить Людвиг, но спросить он был бессилен. Пришлось считать от трёхсот и слушать, как граф фон Кролок задумчиво повторяет припев и уходит, насвистывая. Негодяй!              Двести шестьдесят восемь… семь…              – Один! – наконец, досчитав, вскрикнул Людвиг, отбрасывая полотенце. Он хотел было соскочить с кровати – но его повело в сторону так, что он едва не ударился лбом об опору балдахина… Граф запрещал ему не напрасно! Но что он такое сделал? И почему это сделал, и как посмел, в конце концов?! Оправившись от головокружения, он бросился было в коридор, за графом вслед – наверняка он опять у себя в кабинете! – однако же едва он распахнул дверь…              – Господин Фольк?! – он отступил.              – Господин Мёллендорф! – отозвался Йорген, беспомощно краснея. В руках у него был поднос с тарелкой под вышитым полотенцем, горячим чайником и двумя чашками. – Фройляйн Магда мне сказала – подумать только, я даже не предполагал, что она теперь служит у вас! – что вы можете быть голодны, и я…              – Голоден?! – Людвиг попятился. – Что у вас в чайнике?              – Что?.. – Йорген растерялся. – Э-э-э, чай. И ещё пирожки с яблоками – я имею в виду, здесь, под полотенцем, не в чайнике… Вам они должны понравиться – фройляйн Магда мне сказала, да и я, честно говоря, считаю, что они очень…              – Вы и в самом деле зовёте её фройляйн Магдой? – перебил Людвиг. Странно, но он больше не чувствовал, что за ним наблюдают: всевидящий взгляд исчез, словно его и не бывало. Это было большое облегчение; но всё же неужели нависшая угроза и впрямь существовала только в его голове? Может ли она вернуться снова, более ощутимая, чем раньше?              – Я? Нет… – плечи Йоргена опустились. – Но как же мне называть её в разговоре с вами?              – Называйте как угодно! – Людвиг отобрал у Йоргена поднос. – Вы хотите войти, полагаю?              – Фройляйн… Магда сказала, что комната, где я буду ночевать, сообщается с вашей, – Йорген опустил глаза. – Если вам будет удобно, мы могли бы посидеть немного там… конечно, если вы не возражаете.              – Допустим, что не возражаю, – Людвиг толкнул дверь в смежную комнату. С порога он почувствовал, что здесь значительно теплее, чем у него: Йоргену должно понравиться. – Дядюшка Отто поручил мне развлечь вас беседой; вероятно, он останется доволен, если я прослежу, чтобы вы не легли спать голодным. Вам же предложили не только чай, надеюсь?              – Печёную картошку с салом, – Йорген смутился. – Магда сказала, что вы её не любите…              – Я в целом не могу сказать, что голоден, – сказал Людвиг – и в целом не соврал. Испытывал ли он сейчас жажду, глядя на румянец на щеках Йоргена? Нет, безусловно, он был бы не против пары глотков этой манящей горячей крови, тем более что она никак не могла принадлежать ему, но лишь при одном условии: если бы Йорген сам предложил ему снять пробу. Интересно, рассердило бы это господина Мадьяри, заметил бы он такую расточительность? А если бы Йорген предложил не только свою кровь, но и себя? Впрочем, такого, конечно, никак не могло случиться. Да и разве Людвиг хотел этого? Потом, в перспективе, возможно, но сейчас – он был бы счастлив принадлежать Йоргену, вот чего он хотел! Немного натиска таких замечательных бёдер, немного жажды и отрезвляющей боли: в удовольствии он не был уверен. Об удовольствии он, в конце концов, вполне мог позаботиться сам, а вот о том, чтобы ощутить себя использованным, пробудить в себе ту самую часть натуры, которая превращала его из хорошенького мальчика в грязную шлюху – нет. И ведь Йорген, стоя перед ним, даже не знал…              – Вам снова нехорошо?              – Нет, – Людвиг жестоко улыбнулся. Как бы он хотел опорочить этот недостижимый цветок, избавить его от невинности, затолкать в свою столько всего испытавшую задницу! Конечно, у него было слишком мало любовников – всего два, не сравнить с тем же графом Бадени, который, кажется, не мог успокоиться, не собрав все доступные члены по всей округе, где бы ни появился, – но тем лучше, он не успел пресытиться. Разве не важнее всего яркость и новизна ощущений? Кого можно соблазнить потасканной дырой, которую нельзя удовлетворить ничем?              Он вдруг вспомнил Генриха фон Кролока, чьего распутства так боялся, и чьи насмешливые глаза, кажется, видели его насквозь. Ну, в самом деле, какой из него соблазнитель, пожиратель мужчин, королева ночи? Устыдившись себя самого, Людвиг поставил поднос на столик, опустился на диван и подозвал Йоргена к себе. Тот пришёл – с такой готовностью, словно бы желал последовать за ним на край света… На мгновение Людвигу захотелось его прогнать, как непонятливого щенка, но он сдержался. Надо было разлить чай – и, проклятье, по чашкам, а не на пол и не на себя! Что ж такое, почему у него даже руки ничего как следует не держат?!              – Боже мой! – Йорген взялся ему помогать – промокать салфеткой пятно с внутренней поверхности бедра. – Вы не обожглись? – спросил он. – Вам не больно?              – Я… – слабо выдохнул Людвиг, собираясь возразить, но всё ещё чувствуя его руку там, на бедре, хотя вряд ли он ещё нуждался в том, чтобы промокать пятно, то самое! Скорее, какое-то другое пятно сейчас появится от усердия господина Фолька… – Скажите, вы могли бы полюбить меня, если бы я вас об этом попросил? – задал он вопрос, уже едва понимая, что говорит. Чья близость когда-нибудь так ударяла ему в голову? Йорген чуть слышно охнул, придвинулся к нему ближе… оказывается, можно было ещё?! Руки у Людвига задрожали так, что дело едва не кончилось разбитой посудой; к счастью, Йорген держался получше него. Общими усилиями они расставили на столе чайник и чашки, не разбив ничего, хотя места на подносе неожиданно оказалось маловато. Возможно, не стоило делать это в четыре руки? Но тогда…              – Да! – Йорген нежно сжал его ладонь. – И даже если бы вы не стали просить – всё равно да… только, пожалуйста, скажите, как? Я совершенно не знаю, что можно, а что нет, я никогда раньше… и дядя меня убьёт, если узнает, только я ни за что, никогда не скажу ему!              – Вы не можете говорить про никогда, – слабо заметил Людвиг, но глаза Йоргена блестели так, что становилось ясно: он ещё и не на такое способен! Словно торопясь доказать это, он расцеловал Людвигу руки – ладони, запястья, пальцы, торопливо, чувственно, но напрасно: гораздо больше Людвигу хотелось узнать его губы на вкус… «Печёная картошка с салом», – как назло, вспомнилось ему, но он отмахнулся от этой мысли. Как будто он искал этого, в конце-то концов! Йорген не подумал отстраниться – только изумлённо вздохнул, словно до сих пор даже не думал, что его губы могут привлечь для поцелуя кого-то, тем более, Людвига.              На мгновение он замер от его – всем существом, точно вдруг ощутил торжественную тишину зимней ночи, проникся ею. Только потом он неловко обнял Людвига, однако же  всё смелее, отвечая на его поцелуй, прижимаясь к нему, окутывая теплом своих чудесных любопытных рук. Людвиг понял, что полюбит эту жажду в нём, полюбит жар его прикосновений, полюбит так, как ничто другое, но прежде им придётся дойти до того, чтобы они оказались близки по-настоящему… Он вымолвил, уже оказавшись на коленях у Йоргена:              – Кровать…              – О! – выдохнул Йорген, взявшись понимать его с полуслова. У Людвига дух захватило от ощущения, что его опять куда-то несут, на этот раз – со вполне определённой целью. Если только эта цель у Йоргена и впрямь была… да будь он проклят, если она не появится сейчас и Людвиг сам не поможет ей обрести форму! Постель оказалась прохладной и мягкой; Йорген скинул сапоги и присоединился к нему – пылкий, дрожащий от желания. Людвиг едва успел вздохнуть. Сознавая, сколь многому этого несчастного придётся сейчас научить, он взял Йоргена за руку и завёл её себе за спину, пониже поясницы – какой смысл в долгих, но совершенно целомудренных объятьях? Слабо застонав, как от нежданного головокружения, Йорген принялся изучать вверенную ему территорию, и его трепетного любопытства оказалось достаточно, чтобы разум у Людвига окончательно помутился.              – Тебе случалось делать это раньше? – спросил он, пытаясь хотя бы ненадолго вернуть ясность мыслям. Йорген бросил на него ошалевший взгляд:              – Нет, как можно?! Но это совсем не значит, что я не хочу, клянусь! Только… – тут он замялся и сделался каким-то несчастным – очевидно, от того, что никак не мог сказать. Людвиг попробовал догадаться:              – Неужели ты не знаешь, что нужно делать? Взять меня, войти прямо там, где сейчас ласкаешь… дать мне узнать блаженство. Ничего необычного я не хочу.              – Хорошо, – согласился Йорген, – но…              – Что ещё за сомнения?              – Твоё состояние… тебе же не станет от этого хуже?              – А! Так это, по-твоему, изысканный способ свести счёты с жизнью? – насмешливо воскликнул Людвиг. И покачал головой: – Не глупи. Ты не сделаешь мне хуже – и ничего от меня не подцепишь, к слову, если тебя пугает именно это. Моё, как ты его называешь, состояние не передаётся через постель.              – Но я и не думал об этом…              – Очень глупо, – заметил Людвиг. – О дурных болезнях нужно думать прежде, чем столкнёшься с ними, ты разве не знаешь?              – Но разве мне нужно думать об этом с тобой?              – Нет, – сказал Людвиг и нахмурился. Захотелось отвернуться, сказать, что передумал… но разве виноват был Йорген, который больше хотел его, чем нравоучений? Тем более, у них осталось не так много времени. – Ты можешь поцеловать меня?              – Да, – согласился Йорген, удивившись как будто. Целовался он всё-таки неуверенно, но получалось так хорошо, что нестерпимо хотелось узнать, что будет дальше, даже если разум сомневался в неизбежном удовольствии. Набравшись достаточно сил, Людвиг подтолкнул Йоргена, чтобы уложить на спину.              – Теперь, – потребовал он, – не двигайся, пока я целую тебя.              – Но… – Йорген приподнялся на локте.              – Не двигайся! – Людвиг принялся расстёгивать его воротничок. – Можешь поболтать… или ещё что-нибудь.              – Ладно… – пробормотал Йорген. Он вздрогнул и зажмурился, когда Людвиг поцеловал его в шею. – У тебя такие тёплые губы…              – О, ты ещё удивишься, – пообещал Людвиг. Он широко раскрыл ворот рубашки Йоргена: россыпь веснушек оказалась там, где он ожидал найти её, сверху на груди, и ещё возле сосков… Йорген чаще задышал от прикосновений его языка: сердце забилось сильнее, и длинные рыжеватые ресницы затрепетали, отбрасывая тень на миловидное, раскрасневшееся лицо.              – Скажи, ты же не думаешь, что я остановлюсь на этом? – вкрадчиво спросил Людвиг, нацеливаясь ещё ниже. Он задрал рубашку Йоргена, расцеловал открывшийся перед ним бледный живот, отмеченный дорожкой неожиданно ярких волосков, почти огненного оттенка. Боги, он на это рассчитывал… Он не смог удержаться от того, чтобы провести языком и вдоль неё, и только тогда взялся за ремень: – Хочешь узнать больше?              – Что ты хочешь делать?              – Проглотить тебя целиком, – Людвиг засмеялся. – Ты ведь знаешь, что требуется, чтобы познать мужчину, Йорген? Чтобы ты мог проскользнуть в меня легко, не причинив мне сколько-нибудь значительного ущерба?              – Нет. Что?              – То же самое, что и с женщиной: нужна смазка, мой застенчивый Гиацинт, только гораздо больше. Позволь мне.              – Смазка?              – Ты что, совсем никогда этого не пробовал?              – Нет! Как можно? Дядя против борделей, и… и я тоже, – Йорген прерывисто вздохнул. – Не знаю, я… просто не могу.              – А против мужчин, значит, твой дядя не возражает?              – Его бы удар хватил, если бы он узнал. Но мне всё равно.              – Как непочтительно! – засмеялся Людвиг. И, заметив, как переменился в лице Йорген – в самом деле, он что, разрыдается сейчас? – прибавил: – Прости. Я не хотел тебя обидеть: на самом деле, я понимаю… Мне бы тоже никогда не пришло в голову искать удовольствий таким образом – должно быть, мне просто по душе, когда это делают со мной. Но я, быть может, никогда бы этого и не понял, если бы… послушай, наверное, тебе нужен кто-то совсем другой, – вымолвил он, чувствуя всё нарастающий стыд. – Я не могу… Прости.              – Подожди! – Йорген схватил его в охапку – раскрасневшийся, полураздетый… и, на самом деле, очень даже сильный. Людвиг проклял свою развратную натуру. – Постой… ты что, тоже никогда этого не делал? Только не уходи: я обещаю, что сейчас оденусь и не стану так вести себя больше, только, пожалуйста, не уходи… Людвиг, стой…              Такой взволнованный, такой застенчивый, такой хороший… что с ним делать? Людвиг погладил его по щеке, пропустил сквозь пальцы белокурые волосы, коснулся губ… Йорген, словно во сне, на ощупь поцеловал кончики его пальцев. Наверное, надо решиться на что-то…              – Я никогда никому не предлагал, – тихо признался Людвиг. – Не то чтобы кто-нибудь это делал со мной силой, просто… до сих пор все от меня этого хотели гораздо больше, чем я. А теперь я сам хочу.              – Твой кузен? Твой дядя? Кто?              – Не виконт, – Людвиг помотал головой, – и уж, совершенно точно, не дядюшка Отто… Он хороший человек – был им… всегда, – пробормотал он, теряясь в широко раскрытых искренних голубых глазах. – Послушай, ты можешь…              – Поцеловать тебя ещё?              – Да.              – Господи, ты мог бы и не спрашивать! – пробормотал Йорген, лихорадочно прижимаясь губами к его губам. Людвиг удержал его: он всё-таки хотел большего, обвести контур его губ языком, толкнуться внутрь… в конце концов, упасть в его объятья.              – Больше не будешь мне мешать? – спросил он, оказавшись, после минутной слабости и неловкости, верхом у него на бёдрах. Йорген помотал головой: кажется, сейчас он был готов поклясться даже умереть. Что с того? Людвиг переместился на смятое одеяло и потянул с Йоргена брюки вместе с бельём, пытаясь унять собственное возбуждение. Быть может, впервые в жизни он хотел кого-то по-настоящему, а что скажет дядюшка Отто, да хоть и сам господин Мадьяри… неважно.              Он обхватил член Йоргена рукой, прильнул к глянцевито поблескивающей головке влажными, чувствительными от поцелуев губами. Стыда он больше не чувствовал – только восторг, только желание.       И будь что будет!       

***

      – Что ты написал графу, Агошт?              Надо же уметь задавать вопросы вовремя! Август открыл глаза. Ощущение было странное: он вот только сейчас проснулся… а что это такое пахнет?              – Ромашка, жасмин и мёд, – сказал Анталь, должно быть, разгадав эту мысль по выражению его лица. – А лучше бы бром – и почему я не держу его? Надо будет поразмыслить об этом. Так что?              Он сидел рядом на кровати, в свете своего ночника, укрывшись одеялом, и пил чай из объёмистой чашки, которая, будь она ещё немного больше, сошла бы, пожалуй, и за бульонницу. На коленях у него лежала книга, как будто знакомая… Август взялся за обложку, пытаясь приглядеться к корешку:              – Это что? «Карамазовы»?              – Не одобряешь? – Анталь улыбнулся. – Ну, не бойся: в самый раз мне вместо брома… – он закрыл и отложил книгу. – Так что же, Агошт?              – Письмо? – спросил Август, с ещё не рассеявшейся опаской. О, как он не хотел, чтобы на Анталя влияли тяжёлые, мрачные и страшные вещи! Анталь, глядя на него, покачал головой и снова улыбнулся ему.              – Письмо, – подтвердил он. – Как ты меня любишь! А я, видно, опять огорчаю тебя – и сколько ещё раз огорчу… Ты просил графа о чём-то?              – Только о совете! – отозвался Август, всё-таки не понимая, к чему вопрос. – А что такое? – настороженно спросил он. – Что случилось, любовь моя? Черновики в корзине для бумаг, можешь посмотреть…              – Да нет – не думаю, что нужно, – Анталь вздохнул и сделал глоток из чашки. Он шевельнулся: шёлк его халата, серый, с узором под змеиную шкурку, блеснул в свете ночника новым переливом. – Могу рассказать, что случилось: я проснулся и подумал, что ты меня будишь – хотя, скорее, я это сквозь сон подумал, не проснувшись. Чувство, правда, такое было, на тебя не похожее: будто ты на пожар торопишься; ну а потом я понял, что это вовсе не ты, да и я тут ни при чём, больше того. Поворачиваюсь – ты спишь, ну а я… мне-то с чего такое сниться будет? Что-то наяву случится, разве что…              – Ты это о чём?              – О минете, Агошт.              – А… Что?!              – Тогда-то я и вспомнил, – не слушая него, продолжал Анталь, – что у меня с недавних пор есть доброволец, ко всем посягательствам на которого я должен быть весьма чувствителен… очевидно, что и к таким посягательствам тоже.              – То есть ты хочешь сказать…              – Кто-то посягнул на него чуть меньше часа назад, я думаю.              – Но ведь не может же быть, чтобы это…              – Не знаю, Агошт, – вздохнул Анталь, – надеюсь, что нет. Я сразу принял холодный душ и пошёл заварить себе ромашки – честно говоря, чего угодно, чтобы что-нибудь сделать с чувствительностью, но хоть бы в голову пришло что-нибудь! Как назло всё перезабыл. В кухне встретил Альфреда: ему хотелось молока, он сказал, прямо до смерти; я его успокоил, показал ему, что где, попросил оставить список, если до смерти захочется ещё чего-нибудь, и спросил заодно, нет ли в замке ещё кого-нибудь его возраста? Он на меня смотрит и говорит: «Сара…» – и аж побледнел, глаза вытаращил, так перепугался того, что о ней сказал! Я его успокоил, посмеялся, говорю: «Да нет, не девушка!» Он тогда ещё больше оробел и говорит: «В замке нет, а вот на кладбище… что-то ведь случилось, да, с вашим добровольцем?» – «Ну, плохого не случилось», – говорю. Ох, какой стыд, Агошт!              – Ты к нему так и вышел, в халате? – спросил Август. Анталь покачал головой:              – Я не к нему выходил… я никого не рассчитывал застать на кухне, рано ведь было. Ты ведь не станешь ревновать меня к нему? Я сцены сейчас не вынесу…              – Вот ещё! – отмахнулся Август. – Пусть его виконт ревнует – это его территория! Я к тому, что… сейчас ты что-нибудь чувствуешь?              – Агошт…              – Не Агошт! Чувствуешь или нет?              Анталь вздохнул, отставил чашку.              – Я сейчас… ты правда хочешь узнать? – спросил он. Август кивнул. – Как будто громоотвод, в который молния ударила! И продолжает бить… нет, нет, Агошт! – возмущённо воскликнул он, пытаясь отодвинуться, но Август удержал его:              – Да перестань ты! Если ты предпочёл не разбудить меня, а залезть в ледяную воду, это достаточно говорит о твоём самочувствии, знаешь ли. Я просто надеюсь увидеть того, кто пытался разбудить нашего замечательного господина Фолька, ну или что он там делал…              – Увидеть? – оторопев, переспросил Анталь. Август кивнул. Он тоже чувствовал этот накопившийся заряд, который обжигал Анталя, и знал, что может… использовать его в своих интересах – так, пожалуй.              – Мне нужно обнять тебя, любовь моя, – сказал он. Анталь опустил глаза: он сомневался… Август потянулся к нему: – Ну же, не бойся!              – Больше всего я боюсь, что это может начать работать в обе стороны, вот что, – вздохнул Анталь, но всё же покорился, пришёл в его объятья. Он ощущался очень горячим сквозь шёлковый халат, несмотря на холодный душ, и очень взволнованным… словно в мыслях метался туда-сюда. Это мешало; но Август терпеливо подождал, пока он, наконец, успокоится и закроет глаза, перестанет сбивать…              В глазах у него потемнело почти сразу же.              – Ох! – потрясённо выдохнул он, когда видение, короткое, но чрезвычайно откровенное и чрезвычайно яркое, рассеялось. – По крайней мере, это совершенно точно не фройляйн Шагал…              – У тебя получилось, Агошт?! – Анталь, который за этот краткий миг как будто успел задремать, вздрогнул в его руках. – О… – растерянно сказал он, прислушиваясь к себе. – Кажется, мне лучше.              – Прекрасно; а я видел чью-то очень светлую макушку, – Август вздохнул. – И руку, едва ли принадлежащую женщине… Кому же попался наш дорогой протеже, интересно знать? Шпиону госпожи Лоренцы? Какой-то он слишком голодный для шпиона…              – Агошт! Ну что ты такое говоришь? – возразил ему Анталь. – Граф наверняка… ох, у меня что-то путаются мысли: вряд ли это ромашка с мёдом, скорее, ты… Сейчас вот возьму и засну, обидно даже. Где ты раньше был, а?              – Рядом с тобой, насколько я могу судить, – Август погладил его по волосам. – Спи! Нам не о чем сейчас думать: граф не может быть настолько недальновидным, если ты это хотел сказать, я согласен с тобой…              – Какой тут сон, я тебя умоляю! – Анталь подавил зевоту, наморщив нос. – Нет, я… Агошт, у нас же гости…              – Самостоятельные гости, обойдутся.              – Да, но… – Анталь ещё раз попытался поднять голову с его груди. – Тебе же сейчас, наверное, неудобно: я весь растрёпанный, колючий, как посудная щётка… ну Агошт!              – Ты ничего не знаешь о посудных щётках и у тебя закрываются глаза, не спорь, – Август протянул руку, чтобы погасить ночник; спальня погрузилась в темноту. Анталь страдальчески вздохнул, прижимаясь ещё крепче к нему, и – видимо, это было очень важно – уже сбиваясь, проговорил:              – Я думаю, что это должен быть кто-то разумный, вольный… нет, точнее, со своей собственной волей – может, и зависимой, но всё же… – он вздохнул сонно  и прибавил: – Надо было показать Альфреду, где сливки в холодном шкафу: не найдёт.              – Такая, значит, у него судьба, – отозвался Август. Анталь уже ничего не ответил ему: он дышал размеренно, спокойно, бесшумно. Интересно, это он за себя досыпает или спит уже за двоих? Впрочем, какая разница… лишь бы связь и в самом деле не начала работать в обе стороны. Анталь ещё строжайшее воздержание объявит, он может!              Однако же этот юноша, тот, что будил если не самого господина Фолька, то его чувственность… кто он? Когда-то Август уже встречал такой оттенок таких же, кстати, вьющихся волос – не яркий, не ослепительный, просто светлый. Локоны такого оттенка хорошо дарить возлюбленным – вводить в заблуждение этих возлюбленных мнимой невинностью, делать из них совершеннейших идиотов, а после… ну да полно! Мальчишка отправился вслед за своей шлюхой любовницей и сгинул там, где никто не отыскал его следов. Объявись они хоть в одном городе, Август первым приложил бы усилия, чтобы отдать их в руки правосудия, но этого не случилось. Вероятнее всего, не покинув Трансильванию, ничтожная графиня Фрауенберг попала в совершенно другие руки и смерть нашла именно в них. А этот мальчишка Мёллендорф был, по меньшей мере, свидетелем, которого… впрочем, нет, необязательно всё было именно так. Дорогой граф, несмотря на то, что имел полное право мстить, необязательно прибегнул к мести. Мёллендорфы, два Винценца, отец и сын, также были заинтересованы в том, чтобы их строптивый родственник, племянник одного и кузен другого, умолк навсегда, тем более что уже тогда их положение было весьма непрочным. Те верховые, которые отправились с Людвигом Мёллендорфом в его последнее известное путешествие, вполне могли расправиться и с ним, и с графиней, получить то, что им за это причиталось, и, никому неизвестные, скрыться где-нибудь… а может, даже и в какой-нибудь компостной яме. К чему оставлять свидетелей? Уж кому, как не грязному проходимцу, который обобрал половину Пресбурга, знать об этом! Интересно, что в конечном итоге разделило их с племянником: неужели так и не нашлось других охотников до смазливого юнца с уже оттраханной задницей? Или он запросил за всё её дальнейшее пользование слишком высокую цену? Или же у старого Винценца Мёллендорфа хватило ума сообразить, что вторая неожиданная встреча с Августом Бадени может оказаться не к добру, учитывая, при каких обстоятельствах произошла первая?               Ах, какая грязь всё это! Какая же грязь!              «Скорее всего, это кто-то из отпрысков фон Розенштернов», – рассудил Август, отгоняя прочь всякие мысли о давно уже прошедшем. Господин Мёллендорф унаследовал цвет волос, конечно же, от своей покойной матушки, не из адских глубин. Матушка доводилась троюродной сестрой, кажется, тогдашнему барону или его сыну… Всё просто. Ещё один трансильванский фон Розенштерн или какой-то их потомок. А что он делает в замке фон Кролоков, надо спросить их, и будь он проклят, если не знает, у кого из них язык без костей и кто легко и быстро ответит ему на все вопросы! Успокоившись на этой мысли, Август позволил себе просто присоединиться к Анталю в его глубоком забвении. У них самостоятельные гости – сами справятся.       

***

      Вернувшись от неугомонного господина Мёллендорфа, Отто, прежде чем возвращаться к чтению письма Анталя, налил себе вина и некоторое время сидел, задумчиво его смакуя. Мальчик он, что ли, по этажам бегать?              Несолидно.              Он достал из кармана письмо, оставлять которое в кабинете считал неразумным, и перечёл ещё раз, заново:              «Прежде всего, господин граф, чтобы вас успокоить, я должен сообщить вам, что господин виконт с господином Викертсом в данный момент гостят у нас, а с ними и господин фон Штейнберг, как он до недавнего времени представлялся нам с Агоштом, но теперь-то мы уже знаем, кто он такой. Ваше сиятельство, что же это делается? Такая персона разгуливает среди нас инкогнито, а мы и не знаем об этом! И ладно ещё, если бы вы надеялись выведать с его помощью какую-нибудь сокровенную тайну, но все наши тайны вам и так известны наперечёт, а новых с тех пор, могу вас уверить, не появилось. Ничего нового, что касалось бы нас: за себя могу поклясться, если хотите, а что до Агошта, то спросите Агошта: с вами ему легко быть откровенным, быть может, даже легче, чем со мной. Если у него найдётся чем поделиться, он ни за что не скроет этого от вас, спросите его; посредничество нашего доброго друга Генриха здесь, право, излишне».              «Раз ты так настаиваешь, – сделал про себя отметку граф, – непременно спрошу, при случае».              «С недавних пор вам, должно быть, уже известно, что вы лишились в Германштадте одного доверенного лица, одной надёжной особой стало меньше. Понимаю, что не могу предложить ни равноценной замены, ни должного утешения, но всё равно представляю вам господина Фолька, который привёз это письмо. Славный доброволец, правда? Такой, что я до сих пор локти кусаю. Знаю, что это мне предстоит решать его дальнейшую судьбу, что вся ответственность ложится на мои плечи, и потому только хочу спросить: как вы его находите? Достаточно ли я внимателен к нему? Когда-то вы не отказывали мне в проницательности, помнится, и я ни в коем случае не подвергаю ваши слова сомнению, однако вам наверняка известно, что благодарность, симпатия и тревога способны сделать с любой проницательностью, а потому смиренно прошу вас: взгляните на него вы, успокойте меня! Скажите хотя бы, что я не несу для него погибели, мне этого будет довольно. Сейчас он ещё невинное дитя, но что его ждёт, когда он потеряет свою невинность? Присоединиться к нам – тяжёлое испытание, и я боюсь, что обманываю себя, что всё это не для него. Конечно, своего решения я не изменю, но ведь обстоятельства любого решения могут быть очень разными, правда же?»              Этажом выше послышался какой-то шум. Граф поднял голову. Больше он ничего не слышал, но чувствовал что-то весьма насыщенное, как грозовые облака далеко на горизонте. Когда метафора перестаёт быть метафорой… Он задумчиво допил бокал до дна и налил ещё. Что-то он слишком чувствительным ко всему стал в последнее время…              А как иначе? Несамостоятельность и вопиющая незрелость господина Мёллендорфа – вполне себе повод для обострения чувствительности. Анталь волновался за господина Фолька, но, право же, волноваться стоило вовсе не за него. Он на службе в почтамте не пропал – где он вообще пропадёт, скажите на милость? В нём не исчезло желание помогать другим, он не озлобился, не приобрёл ни одной зависимости – и да, как ни странно, умудрился сохранять невинность до этой ночи… ненадолго. Наверху снова послышался неясный шум – мольба, возглас… Граф вздохнул. Не стоило отводить господину Фольку спальню прямо у себя над головой, право же! Но где ещё было его разместить? Все приличные комнаты заняты!              А дорогой племянник решил не терять времени даром. Почему хотя бы не в своей кровати? Прямо под ним пустая комната! Бессовестное создание.              Он налил себе ещё вина и продолжил чтение письма.              «Кстати, об обстоятельствах: в данный момент они складываются таким образом, что мне в очередной раз приходится испытать судьбу – и не одному только мне. Надеюсь, когда мы увидимся с вами, господин граф – а вы ведь тоже знаете, что встреча эта неизбежна и неминуема, – я смогу объяснить вам суть этого метода и сообщить об успехе, но пока что мне требуется ваша помощь – и несколько вещей, которые вам надлежит передать мне через господина Фолька. Во-первых, я знаю, что у нашего доброго друга Генриха есть один по старинной моде плащ, который он в последнее время носил, и который, раз уж его больше нет при нём, верно, остался в замке. Пришлите мне этот плащ. Во-вторых, нужна чаша для вина из вашей сокровищницы – не стеклянная, почти наверняка разобьём, и, к тому же, такая приметная, чтобы Генрих, когда увидит, непременно узнал её. Сможете ли вы достать такую? В-третьих – и это, пожалуй, самое сложное, – нужна какая-нибудь безделица, чтобы можно было носить её при себе, не снимая, чтобы можно было подарить её женщине – подруге, сестре, родственнице, – но ни в коем случае не невесте и не любовнице. Знаю, как вы к этому отнесётесь, но всё же скажу: это должен быть оберег, а не дорогой подарок, и на нём, что важнее всего, должно лежать ваше благословение. Не сможете найти подходящую вещь – пришлите хоть булавку, но главное, чтобы из ваших рук. Это дар для друга семьи – вот что это такое, пожалуй. Если вам не сделалось ясно в эту минуту, для кого он, то обещаю, вы непременно поймёте позже. Есть причина, по которой бросаться именами, как и быть откровенным, я не рискую, и хотя она исходит от разума, а не от сердца, я всё-таки предпочту быть осторожным. Не ровен час, сердце окажется слепо, ну а тогда что?»              «Известно, что», – вздохнул про себя граф. До его слуха вновь донёсся шум, и он невольно прислушался… о, дьявол, нет! Вот это уже точно не для его ушей. Надо пойти и поискать этот треклятый плащ – не задумываясь о его хозяине, по возможности. Но сначала письмо… да.              «Что ж, вот я и сообщил вам, пожалуй, самое важное. Что добавить ещё? Виконт ждёт известия от вас и без него возвращаться домой не хочет. Не то чтобы он злится на вас – скорее, как бывало всегда, прячет за обычными вспышками гнева терзающее его беспокойство. Господин Викертс весьма благотворно влияет на него – признаться, не могу без удовольствия наблюдать, как они стараются ладить друг с другом. До чего удивительное зрелище! Пожалуй, относительно их дальнейшей судьбы можно вздохнуть спокойно. Что же касается Генриха – едва ли вы хотите знать о нём что-нибудь. Он обошёлся с вами бесцеремонно, он вас оскорбил, вы с превеликим удовольствием отправили его подальше от замка и уж теперь-то, конечно, вам куда лучше без него, даже если он виконта с собой забрал – всё лучше. Всё это, чтобы вы знали, выходит с его слов. Согласитесь ли вы? Знаю, что я не вправе рассуждать, что не мне судить, но умолчать не могу: мне хочется, чтобы вы знали. Должен заметить, что он переменился с тех пор, когда мы с Агоштом встречали его в доме вашей родственницы, которая теперь отвернулась от вас. Мне он показался невыносимым тогда, но, право же, невыносимым он мне гораздо больше нравился. Сейчас он рассудителен – с каждой ночью всё больше, кажется. Говорит ли вам это что-нибудь? Стоило ли мне об этом писать? Скажите, если не надо было: больше не буду.              Любящий вас всем сердцем, благодарный и глубоко признательный вам,              

Анталь».

             Граф помолчал, задумчиво, по глотку, допил вино из бокала. Письмо обрывалось так, словно Анталем вдруг овладело нетерпение, исключительное непостоянство, и перо, вместо того, чтобы принести ему успокоение, как бывало – он всегда успокаивался, когда вёл записи, – начало обжигать ему руки.              Рассудительный Генрих – это было даже не просто ново. Пожалуй, это был нонсенс: захватывающая импульсивность была неизменной, если не сказать основной, частью его существа. И вот – он сделался рассудительным! Что дальше? Солнце начнёт всходить на западе? Да это не беда – подумаешь, признак конца света; а вот что он там за это время успел надумать?!               «Плащ», – сказал себе граф. Он снова сложил письма в карман – так и станет носить их, пока не запрёт в шкатулку – и поднялся из-за стола. Странное ощущение: на миг ему показалось, что в кабинете стало чуть темнее, что потолок стал чуть ниже, что… Какой-то давно позабытый, вероятно, детский ещё страх: что стены могут сделаться тесными и раздавить, что дом может рухнуть на голову… «Паника, – смутно подумал граф. – Последний бокал был лишним? Да нет же – подумать смешно!»              Из кабинета он вышел бесшумно, сам себе показавшись мрачной тенью. Всякий шум наверху стих – в замке будто остановилось время. Что-то похожее он уже когда-то испытывал… что-то, связанное с временем. Это предчувствие…              Нет, не может быть.               «Смерть, – подумал Отто, касаясь рукой стены. Каменный холод проник ему в самую кровь, и он поддался этому чувству, до тех пор, пока холод, пронизывая, не объял его грудь и самую глубину сердца. – Генрих хочет умереть. Впрочем, это, конечно, логично… значит, он додумался».              Лоренца не отличается милосердием. Лоренца не будет терпеть одну его неудачу за другой. К тому же, в конце концов, она может заставить его страдать так, что Отто, как недавно, в лесу… забудет об осторожности и о своих интересах. Вот только привяжется ещё чуть сильнее.              «Мой долг ему в этом помочь».              Граф прижался к стене лбом. Это чувство… нарастающее в груди мучительное ощущение. Конечно, есть закрытый для Лоренцы склеп, конечно, это не окончательная смерть… но по сути ведь одно и то же!              «Ладно, допустим, что мне не привыкать, – заключил Отто. – Я даже убивал из любви – из отцовской, правда, но было ли от этого легче? И в себя я прийти смог – не сразу, сразу бы и не получилось, но это же всё-таки Герберт, а не чёрт знает кто! А тут кузен дедушки, как же, а то и вовсе убийца отца… но всё-таки будь я проклят, если сейчас в это поверю! У него духу бы не хватило, пусть даже в самый последний момент. Он не я! Он даже близко не такой, как я. Он забрал мою кровь, зная, что я вернусь к нему – или, по крайней мере, что хуже мне от этого не станет. Куда уж хуже? Кроме того, он надеялся, что это будет ему на руку…              Может, так оно и есть».              Он перевёл дыхание, поморгал, запрокинув лицо к потолку. Не хватало только в слезах перемещаться по замку! Хватит с него ненужного внимания на сегодня. Голова разболелась предсказуемо; ну да это ничего. Бывало и хуже.              Он открыл дверь в спальню графини фон Кролок. Магда здесь прибралась: чисто и пусто, как в номере гостиницы. Вещи, конечно, в сундуке… Отто поднял крышку: так, нет, это халат. Это… ночная сорочка; боги, дальше что? Исподнее? Ну Магда… Костюм, тот, с последней ночи, из портретной галереи; ну и вот он, плащ. Сбросив в сундук остальное, граф зачем-то встряхнул плотный вишнёвый бархат – очевидно, затем, чтобы почувствовать запах духов, вот проклятье! Ими пахло уже и так, но, от выстиранной и вычищенной одежды, слабо… Либо бархат впитал этот запах иначе – прямо как наяву, только сейчас… «Не поможет, – подумал Отто, закрывая глаза, чтобы уткнуться лицом прямо в воротник. – Всё равно убью его, и никакие духи, никакая обёртка… Даже Лоренца не остановит. Банально, просто и пошло». Он вдохнул ещё раз, думая о недавнем своём озарении: сырая земля, сирень, лёгкость такая странная… рука в руке, ощущение тепла. Он ошибался? А Магда? Ошибалась тоже? Впрочем, он-то, конечно, нашёл кому верить – гадалке! К тому же, гадалке, которая не может даже представить возможный исход. Убийство без убийства, связь, которую нельзя разрушить, упокоение… пожалуй, в чём-то это даже и впрямь будет похоже на последние годы его брака, только без супружеского долга. Тот, кто надёжно упокоен в гробу, потребовать его не может.              Не повредиться бы в уме самому…              Довольно: надо идти в сокровищницу. Возвращаться в кабинет, писать письма – боги, что же писать в этих письмах?! – а потом что? Найти тихое место и предаться скорби? Не поможет… Он снова болен, всем существом, на очень много ночей.              Сокровищница находилась за его лабораторией: дурная привычка держать всё ценное в одном месте. К счастью, на пути не встретился ни профессор, ни кто-то другой: не нарвался на него в таком настроении… Миновав библиотеку, он скрылся в лаборатории, и там – наконец-то! – приложил к ноющему виску подвернувшуюся под руку кюветку. Металл, ледяной в непротопленном помещении, принёс замечательное чувство пусть временного, но облегчения. Ох… Можно идти дальше.              Сокровищница замка представляла из себя совсем небольшое помещение без окон, но зато с сундуками, шкафами и ящиками. Здесь было немного фамильной утвари, в том числе и церковной, некоторое количество старинных монет, чуть больше украшений – всё, что осталось от прежних владельцев замка, что не пустил по ветру граф Фердинанд, отец Генриха, и что не продал сам Отто, потому что выгоднее было превратить это в живые деньги и держать в обороте. Возиться с закладными он терпеть не мог.              Он не был внимателен, когда искал чашу, поэтому конечно же взял не ту, но, должно быть, приметную, с чеканкой. Собаки, олень рогатый… ещё одна сцена охоты. Могла ли она принадлежать отцу Генриха? Вряд ли: слишком уж неброская, не золотая, а позолоченная, хотя работа, конечно, хороша. Значит, подойдёт. Кораллы, порывшись в другом сундуке, он тоже нашёл. Замечательная, между прочим, вещь – при простуде, при зубной боли, при родах… Для вампиров, вероятно, бесполезная. Но не всё ли равно? Цвет ещё хорош, кроваво-красный, и работа аккуратная. Сколько он когда-то времени потратил, чтобы отыскать…              Хватит. Прошлое прошло, теперь – он их отдаст.              Он покинул сокровищницу, завернув находки в плащ Генриха. Упаковать бы это… во что? Ладно, подумает потом… Со свёртком в руке Отто вернулся к себе в кабинет; свёрток бросил на диван, сам вернулся за стол, достал из кармана письма, соединил пальцы домиком перед собой и предался тяжёлому молчанию. Это чувство, когда не хочется ни вина, ни крови, ни кола в сердце, ничего… а кстати… Он выдвинул ящик стола, посмотрел на кол, выструганный из ножки какой-то мебели старательной рукой Альфреда, закрыл. До чего же всё просто… и как больно. А главное – Герберт не вернётся без весточки от него, и Генрих тоже! Своими руками, и всё… всё повторяется.              Как тяжело, как черно и душно… И никакого выхода. Можно, конечно, всех троих – и Герберта с Альфредом, а значит, и Генриха с ними, – не требовать их обратно… но это не выход. Вернее, выход, но как надолго?              «Анталь, – вдруг с неожиданной ясностью подумал его сиятельство. – Трефовый король! Напишу ему – мне ведь всё равно придется писать ему. Попытка не пытка; вот он пусть и расхлёбывает, раз такой умный. Самый умный… Впрочем, конечно, не совсем: знания, которые он вытягивает, определяет не вполне его ум. В нём говорит кровь: в таких, как он, всегда говорит кровь».              – Мой легендарный предок, – сказал как-то ночью Анталь, когда граф, конечно же, потребовал от него объяснений всему – и монастырскому прошлому, и кресту, с которым он явился среди ночи, и, главное, бесстрашию, с которым он взялся выхаживать новообращённого вампира, – который якобы убил дракона – вы же знаете герб, – никакого дракона, конечно, не убивал, потому что дракона не было. Была женщина… как говорили тогда, почитательница старых богов, старой религии. А у этой женщины была дочь. Вот и вся история.              – Убил ведьму и женился на её дочери? – граф нахмурился. Анталь качнул головой – тонкая фигура на фоне бушующей метели за окном, бескрайней зимней ночью:              – Трофей.              – А, – кивнул граф. – Конечно.              – Ну а потом случилась история, – Анталь пожал плечами. – Знаю что только как-то связанная с детьми. Подмена, усыновление… кровосмешение, может быть, не первое и не последнее в семье. Только к тому времени, когда Батори стали называться Батори – три сотни лет назад – их кровь стала уже совсем не такой, как раньше. Некоторое время это никак не проявлялось – во всяком случае, никаких свидетельств нет, – а потом в семье появилась девочка по имени Эржебет. Дальше вы знаете, что было.              – Первый подтверждённый случай?              – Не совсем… Никто не подозревал никакой силы в самой Эржебет. Поэтому её и замуровали – вовсе не потому, что графиню нельзя сжечь… Однако её заподозрили в связи с дьяволом, в том, что она могла привести под его покровительство детей… Младшему сыну повезло: он был слишком мал, его отправили на воспитание, он исчез. Наследнику – нет.              – Отсюда и Божье воинство, и монастырь?              – Ну конечно. Эржебет привлекла внимание фанатиков: спасения уже не было. Поэтому брат моей матери принял такое решение – запереться в замке сам и её запереть. Не жениться, не заводить детей… не позволить ей. Она, конечно, с этим не смирилась. Наш род должен был продлиться… она это сделала.              – Но ты всё равно принёс клятву? Почему?              Анталь смутился.              – Я не могу… – начал он. – А вы, господин граф, неужели вы смогли бы сознательно передать кому-нибудь такое наследство, тем более если бы никакого другого у вас и не было бы? Произвести кого-то на свет единственно ради мучений – неужели вы бы на это пошли? Тем более, Батори никуда не делись – моя мать не знала этого, однако же важна не фамилия, важна кровь! Так почему я не могу исполнить клятву и уйти?              «Потому что это не твоя судьба», – подумал Отто. Он думал так и теперь. Правда, тогда в какой-то момент он поверил, что у Анталя есть будущее… простое, как у смертного.              Однако же у Анталя его не было. Он мог не обратиться, не потерять своего Агошта, но в этом случае он всё равно должен был умереть. Здоровье у него вовсе не было рассчитано на полную всяческих переживаний и при этом ещё долгую жизнь – прежде всего сердце.              А умерев молодым, при своём безутешном Агоште… так уж бы и остался он среди мёртвых, конечно. Кто угодно, только не Анталь! Неважно вовсе, хотел он того или нет.              «Судьба, – размышлял Отто, наливая в бокал остатки вина из бутылки. – Что ходит рядом, приходит, и всегда приходит тот, кому надлежит прийти. Так что пусть он и отдувается. Но надо же! Только сегодня, увидев господина Фолька, я понял всё, о чём сам же в последнее время говорил. Анталь провёл Лоренцу? Ему меня удалось провести! И, что-то мне подсказывает, до недавнего времени он самого себя успешно водил за свой хитрющий длинный нос. Что он теперь ещё выдумал? Плащ, чаша и третий какой-то предмет – это ему зачем? Для коллекции? Нет уж, меня больше не проведёшь: где чаша, там и кинжал, и чья-то пролитая кровь. При мне он такого не творил, а теперь – видно, тренируется. Ещё и похвастаться надеется результатом – зачем? Это же не диплом, чтобы в рамочку и на стену! Так чего же он хочет?»              Он пробежал глазами письмо Анталя ещё раз. Не то чтобы оно давало ему надежду…              Дверь кабинета скрипнула, отворившись. Граф поднял глаза.              – Я соблазнил вашего гостя, – негромко сказал Людвиг Мёллендорф. Словно в доказательство он явился растрёпанным и небрежно одетым – в халате, из-под которого видны были обнаженные лодыжки и обнажённые руки до локтей. Что-то подсказывало, что не потрудился надеть под него сорочку – да и вообще едва ли потрудился её найти.              – Хм, – сказал Отто. – И что же, теперь вас сразило воспоминание о том, что вы собирались встать на праведный путь?              – Очень смешно, – сказал Людвиг. Его взгляд остановился на бокале с вином. – Можно? – спросил он, приблизившись к столу.              – Вас не смущает, что это мой бокал?              – А вас? – Людвигу, похоже, было уже настолько всё равно, что хоть трава не расти. Вот что с таким делать, дать укорот?              – Мне лень идти в винный погреб, – сказал Отто. – Жаль, потому что у меня есть айсвайн, который, знаю, я в рот более не возьму. Так что случилось?              Людвиг, залпом осушив бокал, пожал плечами:              – Не знаю. Вы же для чего-то это подстроили?              – С чего вы взяли, что я что-то подстроил?              – Я сталкиваюсь с вашим гипнозом не в первый раз. Право же, не нужно…              – Вот именно, – спокойно сказал Отто. – Я вас утихомирил, не дал в панике метаться по замку, трястись по углам и после этого, в довершение всего, наделать каких-нибудь глупостей. Впрочем, с этим вы, судя по всему, всё равно справились… Я вас просил развлечь господина Фолька беседой, чтобы он не рисковал собой и не мешал мне, вот и всё. Ничего сверх этого в мои планы не входило.              – В самом деле? А в планы господина Мадьяри? Или графа Бадени, что вероятнее всего? Ему ведь не нужен соперник, вот он и…              – Даже не могу понять, о ком вы столь невысокого мнения, – Отто откинулся на спинку кресла. – Господин Фольк имеет серьёзные виды на господина Мадьяри, но, стоит вам поманить его пальцем, ложится с вами в постель? Господин Фольк готов лечь в постель с кем угодно, лишь бы его поманили пальцем, а граф Бадени тревожится, что у него появился такой соперник? Или господина Мадьяри в принципе интересуют те, кого стоит поманить пальцем, и вот они уже в постели с кем угодно? Одно предположение удивительнее другого, ай-ай-ай.              – Господин Фольк молод и неопытен…              – Скорее, беспринципен и не блещет умом, если судить с ваших слов. Мне удивительно только, Людвиг, что же вы, в таком случае, в нём нашли?              – А вы, значит, ищете в любовниках принципы и ум? Как же тогда ваш создатель…              – Он мой любовник? Это ещё с каких пор?              – Вы любите его. Очевидно, что любите.              – Скажите ему об этом, – посоветовал Отто. – Пусть посмеётся. Кроме известных уз, меня с ним не связывает ничего.              – Потому что иначе вы окажетесь в руках у синьоры Лоренцы?              – Потому что не имею желания тащить в свою постель его. Какие ещё нужны основания для отказа?              – Наверное, никаких, – Людвиг опустил глаза. – Наверное, и для согласия тоже ничего такого особенного не нужно, кроме желания… всем прочим, кроме меня. Обычно я только подчиняюсь, ничего больше не делаю, а тут… Кажется, я сошёл с ума, я не знаю, почему… так вы не хотели этого?              – Я подозревал, что этого вполне можете захотеть вы, – сказал Отто, – но не нашёл никаких причин, чтобы вам препятствовать. – Он помолчал. – Так что же, выходит, вы раскаиваетесь в содеянном?              – Нет, но… я больше никогда его не увижу?              – Кто вам сказал? Это ещё почему?              – Это было бы логично, – Людвиг пожал плечами. Вид у него был такой, словно он сейчас разрыдается. Отто вздохнул и поднялся из-за стола.              – Честное слово, вы хуже, чем профессор! – сказал он. – Я запрещаю вам поминать логику всуе. – И взял Людвига за плечи: – По-вашему, я мог бы так с вами поступить? Отправить вас к господину Фольку вот в таком случае?              – Вы же ничего не подстроили!              – Но ничему и не помешал – именно потому, что знал, что господин Фольк будет очарован вами и приложит все усилия, чтобы вам не навредить. Я, конечно, не ясновидящий, но всё-таки я пророк, – граф пожал плечами. – Ваше поведение, правда… несколько неожиданно в ваших обстоятельствах.              – Скажите лучше, что вы и о нём знали. Вы ведь смутились, когда смотрели на меня там, в склепе, дядюшка Отто?              – Хм! – сказал граф. – Ваша наблюдательность, дорогой племянник, начинает меня пугать. Однако же как, позвольте вас спросить, господин Фольк ухитрился вас отыскать после того, как вы оставили его в гостиной? Отправился спать в расстроенных чувствах, когда вы сбежали от него?              – Пошёл на кухню и взял у Магды чаю.              – Чаю?              – И пирожки. С яблоками.              – О боги! – вздохнул Отто. – Конечно, Магда охотно указала ему дорогу к вам, а будь вы заперты, дала бы и ключ от дверей. Эта женщина несносна! Любопытно, хотя бы пирожки ещё остались?              – Вы серьёзно?              – Серьёзнее не бывает. По большей части, я равнодушен к еде, однако же звучит слишком хорошо. Что вам ещё сказать, кроме того, что вы вполне можете возвращаться к господину Фольку? Что ещё тревожит вас, Людвиг?              – Не знаю, – Людвиг пожал плечами. – Вы разве ничего не чувствуете?              – А что я должен чувствовать?              – Не знаю, не могу сказать. Разве что граф Бадени так никогда и не узнает… он совсем не заинтересован в господине Фольке?              – Я так не думаю, – возразил граф. – Он не может быть не заинтересован, потому что крайне заинтересован господин Мадьяри… А вы опасаетесь его? По-вашему, он захочет привлечь вас к ответу за то, что натворила ваша бывшая любовница, к которой вы, к тому же, уже давно не питаете тёплых чувств? Да бросьте! Враги наших врагов, как известно, наши друзья.              – Конечно… Вы, значит, думаете, что это всё? – печально спросил Людвиг. – И граф Бадени, при всей своей откровенности и любви к злословию, в самом деле ничего не рассказал вам?              – О чём?              – Обо мне. О моей семье. О том, что покровитель моего кузена был его другом, адресатом его писем, очень откровенных… в может, и кем-то ещё – с чего бы такие письма? В тот вечер, когда я получил протекцию для своего кузена, граф как раз приехал тайком, и мы столкнулись… Не знаю, что было дальше, кроме того, что в доме, за моей спиной, разразился такой скандал… Я не стал ждать и уехал: с меня уже было довольно.              – Вы… ухитрились перейти дорогу графу Бадени? – вот теперь Отто и впрямь был удивлён. – Об этом я не знаю ничего – он мне точно не рассказывал!              – То, что я не смог использовать этот скандал в дядиных интересах, стоило мне унизительного возвращения домой, – пожал плечами Людвиг. – Дядя много занимался тем, что торговал чужими секретами. Иногда он предлагал их тем, кто был заинтересован, иногда брал деньги за то, чтобы правда никогда не вышла наружу… С графом Бадени получилось что-то между первым и вторым. Дяде в руки попали письма, которые он писал из Италии своему другу… покровителю моего кузена в дальнейшем, и поскольку у того не было денег, чтобы выкупить их, дядя предложил письма самому графу Бадени. Я знаю это, потому что для разговора с ним он взял меня с собой.              – Чтобы не испытать ударов лакейских палок, я полагаю? – граф нахмурился.              – Мой дядя, к несчастью, был дворянином…              – Значит, удара шпагой. А вы были гарантом его безопасности… конечно, граф Бадени ни за что бы вас не тронул. Сколько вам было?              – Шестнадцать, только я не уверен, что он меня бы не тронул. Вы бы видели, с каким гневом он посмотрел на меня, когда дядя изложил ему цель визита! Потом, правда, он на меня даже не взглянул – то ли я сделался ему противен, то ли он боялся себя скомпрометировать.              – А ваша наблюдательность вам, я погляжу, изменила, – Отто снова уселся в кресло. – Зная графа Бадени, могу сказать, что ему действительно противно было ваше присутствие – но только противны ему были не вы, а само то обстоятельство, что вас, почти ребёнка в его глазах, впутывают в такое грязное дело. Ваш дядя, надо полагать, рассчитывал взрастить в вас подручного в своём ремесле? Он посвящал вас в другие подобные дела?              – В некоторые из них, но никогда не брал с собой… правда, не помню, чтобы там речь шла о содомии. По правде говоря, я до сих пор не знаю, почему в тот день он взял с собой именно меня: я думал, что, может быть, ему стало известно о наших отношениях с Ценци – то есть с моим кузеном, – и это должно было стать мне уроком…              – Вы были инициатором этих отношений?              – Нет, мне бы и в голову не пришло… тогда ещё нет.              – Тогда чему же мог научить вас пример графа Бадени? Быть активнее, разве что? Его темперамент – его беда, как известно: он не смог удержаться от того, чтобы искать взаимности даже от меня – небезопасное, между прочим, дело…              – Но и небезнадёжное.              – Не острите. Ваш дядя… – Отто усмехнулся. – Простите, – сказал он наконец, – я не предположил, что, верно, сумею разбередить ваши раны…              – Что мне до этих ран? Те, кто нанесли их, давно мертвы, – отозвался Людвиг. – А я совершенно не возражаю против того, чтобы иметь такого дядю, как вы. В отличие от многих из тех, кого я знаю, вы человек чести…              – Всё это спорный вопрос, но, так уж и быть, приму как комплимент, – граф откинулся на спинку кресла. – Оставим мотивы вашего дяди. Что было в письмах? Признания в любви?              – Не совсем, и уж точно не к покровителю моего кузена, – усмехнулся Людвиг. – Граф Бадени рассказывал о своих приключениях в Италии – весьма подробно, насколько мне известно. Я писем не читал, но, по словам дяди, если бы об этом узнали при дворе или же если бы об этом узнал тот, кто собирался породниться с графом, взять в жёны его сестру… огласка была бы нешуточной.              – Граф Бадени ухитрялся держать свою репутацию в такой строжайшей тайне?              – Ну о его пристрастиях к шестам венецианских гондольеров точно никто не знал! Конечно, это совсем не то, что совратить юношу из благородного семейства или стать причиной вопиющего разлада между супругами, но всё же…              – А! – сказал граф. – Теперь я многое понимаю. Итак, ваш дядя заставил графа Бадени выкупить эти письма, а затем предложил его приятелю вас, и тот согласился. Вам было шестнадцать; значит, в тот момент граф, благодаря славным деяниям своего отца, сам находился на грани разорения, не имел средств, чтобы поправить свои собственные финансовые дела, и даже помышлял о самоубийстве, чтобы совсем уж не обездоливать сестру, а тут… скандал, вы говорите, закатил? Не выкинул покровителя вашего кузена в окно, часом?              – Насколько я знаю, нет.              – Насколько вы знаете, нет… ага. Должен прибавить к этому, что в тот период графу Бадени в целом исключительно везло в дружбе: одного друга он убил на дуэли, потому что тот посягнул на честь его сестры, и тут второй друг являет просто фантастические умственные способности, не в силах удержать в штанах свой венецианский шест. Нет, вас, конечно, граф тоже может не любить, но за компанию… не будь, однако же, вы столь удачливы в любви. Стать верным рыцарем прелестной Эрнестины… право же, это уж слишком! А если она ещё злословила насчёт графа, пользуясь сведениями, полученными от вас…              – Я не рассказывал ей о письмах!              – А о гондольерах? О сцене ревности, на которую вполне мог претендовать тот скандал? Одним словом, вы отвели душу, признайтесь же!              Людвиг смутился и опустил глаза. Раскаивающийся, он был… честное слово, хотелось отправить его к господину Фольку. Пусть повторяют пройденное.                – Ладно! – в конце концов сжалился над ним Отто. – Вы правы: все эти люди уже давно мертвы, за исключением вас и графа Бадени. Ну ещё и прелестной Эрнестины… сдаётся мне, ещё и мне достанется, но – отвечать будем вместе. В конце концов, не одному только графу Бадени жаль неопытных молодых людей, которые обречены сделаться жертвами чужих страстей и интриг. Знаете что вы можете сделать? Намекните господину Фольку, что вы ужасно смущены растущей симпатией к нему и одновременно – давней размолвкой с графом Бадени, только, умоляю вас, не говорите, какой, и уж тем более не пытайтесь сострить на эту тему. Если у вас язык без костей, острите со мной; перескажете господину Фольку, когда гроза минует, вместе посмеётесь. Пока же вам необходимо в меру сил заручиться заступничеством господина Мадьяри. Он не оставит всей этой истории без внимания. Он добрый.              – Да неужели?              – Добрый, добрый! – заверил Отто. – Если нарочно не злить. Но вы и не станете: дурак вы, что ли… Скажу вам больше: зная графа Бадени – наверняка он нет-нет да и кольнёт нашего господина Мадьяри от ревности к господину Фольку, а сам между тем едва ли составил для него список всех своих былых приключений. Эта история не может их разделить, они до сих пор слишком влюблены друг в друга, так что графу Бадени полезно будет лишний раз вспомнить о своих минувших слабостях, а господину Мадьяри – пристальнее взглянуть на них: пусть поменьше ссорятся. Словом, если вы будете действовать с умом, то хуже не сделаете: до рассвета у вас не раз найдётся время всё обдумать.              – Но Йорген же… господин Фольк должен уехать утром?              – Утро – понятие растяжимое, – заметил Отто. – С чего бы ему мчаться домой ни свет ни заря, белены он объелся, что ли? К господину Мадьяри ему нужно будет только когда стемнеет. Что делать ему до этого времени, если он возвратится днём? Бродить между дворами или, того хуже, вести долгий разговор с дядей? Нет уж, увольте! Этак они до такого договорятся, что только держитесь.              – Значит, от меня требуется… задержать его?              – Нет. Не вздумайте делать ничего нарочно! Это только навредит. У вас не важная дипломатическая миссия. Отдыхайте.              – А если у меня ничего не выйдет?              – А вы и не старайтесь, чтобы вышло. Изложите господину Фольку ваши заботы в нескольких общих фразах: он так настроен, что сам всё додумает. Додумает неверно – исправлять будет уже господин Мадьяри, не вы. Вы не один, дорогой племянник, помните об этом! Доброй ночи.              – А если…              – А если что-нибудь ещё встревожит вас, то что поделать – милости прошу. Только к тому моменту, как постучитесь в мою дверь, будьте любезны совладать со своими чувствами: не хочется гипнотизировать вас ещё раз, да и вам это незачем. В склепе вы и так окажетесь, и лучше сами и одетым как следует, нежели как придётся и в одном только шёлковом халате.              – Простите меня, – Людвиг опустил глаза. – А кстати… что вы пели?              – Спросите господина Фолька, – посоветовал граф, – он наверняка знает лучше, а может быть даже помнит и второй куплет. К вашему сведению, он уже наверняка успел проснуться и терзается мыслью, куда же это вы подевались. Не заставляйте его чувствовать себя брошенным: это очень дурно.              – Хорошо, уже ухожу!              – Вот и славно. Венецианские гондольеры… – пробормотал Отто, когда за Людвигом закрылась дверь. – Нет, во всей этой истории я ни при чём, у меня своих забот хватает. Магда говорила, что мне будет плохо – и да, у меня такое чувство, что меня вот-вот удар хватит. А плохо ли мне или… к дьяволу всё – я в кухню! Сил моих больше нет – я так не могу.              Он снова сложил письма в карман и снова вышел из кабинета. Его счастье, что о всех его злоключениях ничего не знает его создатель… и не узнает, конечно, ничего.              А что, если Магда всё-таки была права? Могла ведь она не ошибиться? Но тогда… Какой же, всё-таки, какой это будет кошмар! О боги…