Фарфоровая темница

Он всегда любил кукол. Они окружали его, и он с удовольствием погружался в омут стеклянных глаз, в неживые пропорции тела и ледяной фарфор. Погружался, задумчиво смотря в собственные отблески плясавшие пьяными огоньками на поверхности глаз, казавшихся живыми хрусталиками. Неодушевленной живостью. Оксюмороном действительности. Движение длинных худощавых пальцев, и кукла оказывалась в его объятиях. Красивая холодная. Маленький кукловод в душе ликовал. В руках живые марионетки. Если прикрыть глаза, то можно подумать, будто бы ты где-то далеко, настолько, чтобы увидеть замки из синих кирпичиков, погруженные в тихую ночную дымку. Можно стать королем для целого царства кукол. Или… Прекрасной королевой. Веер раскрывается в игрушечных ладонях, в изяществе вылепленных пальчиков на железных проволочных каркасах. Куколка, облаченная в бархат, в шелка в персидские росписи и византийские цвета. Цвета, создающие иллюзии пестрой живости. Куколка, совсем как живая. Королева Кукол, которая восседает на своем деревянном троне покрашенным бутафорским сусальным золотом, обделанным алым бархатом. Игрушечный домик. Внутри. Юноша усмехнулся и положил куклу на место. Нервно дернулся за пачкой сигарет, и огляделся. В комнате, где его запирала в детстве мама, пахло стариной, как пахнут только пальцы стариков. Как пахнет их кожа, похожая на обтягивающий скелет, пергамент. Как пахнут их иссушенные седые волосы. Здесь все пахло стариной. Книгами в растерзанных временами обложках: Обломов, Мертвые души, Полное собрание сочинений Пушкина и другие. За стеклянными стеллажами и старой мебелью стояли исчерпавшие себя черно-белые фотографии и фото с огромного Полароида, когда-то хранившегося у бабушки. Но сейчас здесь его не запирают. Он ведь взрослый мальчик. Окна тоже были старыми, деревянные с белой краской и пожелтевшими подоконниками. Он извлек пепельницу отца из тумбы под телевизором и раскрыл окна. Окна двигались, даже если прикрыть глаза на треск, то можно было бы посчитать их не такими потрепанными временем. Сумрак за толстым стеклом, словно за стеклами очков почти невидящих людей, начал сгущаться. Банка пролитой сгущенки. Небо как банка пролитой сгущенки. Юноша закурил, окидывая как-то нарочито пренебрежительно коллекцию кукол. Старых и не очень. Коллекционер кукол. Хм, сомнительное звание в 17 лет. Затяжка другая. Он поморщился, вспоминая слова девушки, которая всегда являлась без разрешения в старую квартиру. «Не надо курить при куклах, ты можешь их испортить». Чем же? Смола не разрушает фарфор. Фарфор вечен и вместе с тем – хрупок. Потушенная сигарета сжалась в пепельнице подобно дергающемся в судорогах эпилепсии больному на смертном одре. Вода в кране загудела в ванне, он смывал никотин и грязь реальности с ладоней работающего человека. С ладоней, которые, казалась бы, не могли принадлежать молодому юноше. В легких царапинах, погрубевшие, с длинными худыми пальцами и грубыми подушечками. Гитара, Куклы – все сказывалось. Но это была его жизнь. Старая квартира по соседству с родительской, Коллекция кукол, Рок-группа, учеба и работа. А еще изредка сами куклы. Кукольных дел мастер, бережно взял со стеллажа шарнирную куклу и достал плоскую расческу, проводя ею по волосам с ласковым и детским трепетом. Боясь повредить. Кукла в облачении короля. Кукла в облачении королевы. Кукла – королева средь других на бутафорском деревянном троне. Совсем как в мечтах, разделяющая с ним мечты и сны. Ее глаза полуприкрытые в спокойствии и властном выражении. Дуги темных бровей мастерски выведенных тонкой кистью. Немой вопрос, королевская просьба, замершая на полуприкрытых губах. Хотя нет. Королевы же не спрашивают. Королевам ничего не нужно. Королевы чинно молчат. И они молчат. Во сне. Как и в реальности. Только она молчит от того, что не в силах раздвинуть просторы своей темницы из фарфора, а он молчит, потому что хочет быть с ней на равных. Он молчит. Молча смотрит на нее в волнении, в радости, в надежде и в разочаровании. Он молча одевает ее в прекрасные тонкие шелковые одежды кимоно, он молча завязывает пояс на миниатюрной талии. Молча вешает на шею хрусталики бисерных бус. Молча стирает пылинки с лакированных губ, задевая кончиками пальцев острые кукольные ресницы. И молча, тонет. Тонет в бескрайнем спокойствии кукольного домика, молча тонет в безвременном пространстве старины. В этом запахе и в этой мертвенно-бледной красоте. Он творец этой куклы. Ей не нужно имени в отличии от инфантильных барышней на полках стеллажей. Ей не нужно названий, описаний, не нужно говорить о бесконечном шелке ее длинных темных, как вороное крыло волос, о умопомрачительной стеклянной пустоте глаз, не нужно говорить о прекрасных очерченных лаковым блеском устах. И о мудрости и властности застывшей навечно во взгляде. Не нужно. Ведь он сотворил ее. Он сотворил эту куклу из своей ненависти к миру. Ведь эта кукла так же мрачна, как все внутри него в его период максимализма. Да и он до сих пор не прошел… Юноша вновь опустил тело куколки в бутафорское королевское кресло и закрыл стеллаж, чтобы включить интернет. Пять скуренных сигарет, сообщения: Все Нормально. Жить можно, и сон. Уснуть прямо рядом, на расстеленном диване, что заскрипел от веса юноши, вздрогнув. Скрежет в бедствии бессонного города и крики людей под окнами. 13 этаж, 13 отсеков свободы каждого и личного пространства. 13 пролетов окон. И даже там не спрятаться от лязга тормозов и резкого шума. Крики, крики и тревога. Тьма сна. Он морщился, пытаясь рассмотреть каждую частичку пространства, что его окружает. Как будто бы вы клетке. Шум с улицы и едва двигающийся взгляд. Тюрьма кошмара. Когтем по нервам, и ножом в спину. В темноте. Бесконечно темноте, ты ощущаешь, будто бы в тело входит нож, входит как в масло. С твоим криком, вырывающимся из горла, в котором булькает кровь. Заваливающиеся в веки глазницы, закатывающиеся радужки. Попытка закричать вновь. И почти потерянное сознание. Но ты еще жив. Кошмар не закончен: -Ты будешь моим. Предателей наказывают ножом в их уверенность – звенящий зловещий голос. Детский голос, говорящий жестокости. Ты давишься собственной кровью, захлебываясь в ней, чувствуя, как нож прорезает непослушные ткани мышц, входя глубже. -Живые ткани такие не покорные – детский голосок сосредоточен. – Ты же помнишь, какого это нож в сердце, выстрел в спину? – дивная мелодия голоса льется из жестоких уст. Она откусывают кусок от твоей собственной шеи, и ты извиваешься от боли, кричишь. Ты ощущаешь вкус собственной глотки, куска мяса во рту, похожий на язык. Чувствуешь, что падаешь на… пол? Пол холодный и жестокий, и, кажется, утыкан чем-то острым. Хлопок и свет включается. Искалеченные ладони, что ты в удивлении рассматриваешь. Перемазанные сажей глазницы, в подобии синяков отражаются в идеально-отполированной поверхности клинков, на которые ты упал. А кукла ходит вокруг тебя. Ты знаешь этот холод. Эту хладную кожу, зазубрину на оголенной ноге, которую сделал сам. Кукла без Имени. Королева. Ты знаешь, что погибаешь. Удар тупым концом копья в позвоночник раскалывает позвонки. Но горло забито для вздоха. Язык мешается. -Как жаль, что придется его отрезать, чтобы ты мог кричать - красивые ножницы, которыми ты кроил ее прекрасное кимоно, с большими изумрудными ручками, разжимают лезвиями твой рот, который легко поддается и первый срез приходит по середине. Кукла смотрит с тем неизменным выражением лица. А ты вопишь. Вопишь так сильно, что кружится голова. Вопишь, что есть мочи, потому что сил на потом не останется. Стены качаются. Окна плывут. -Не смей меня покидать! – Кукла требовательно топнула ножкой, стоя на кончиках лезвий, на которые ты упал, которые вспаривают твою грудную клетку, пока ты кричишь, вздевая с нее кожу. Кровь кажется водой или водкой разлитой по поверхности тела. А ее поцелуи жгут, как огонь. Нечеловеческий вопль срывается из твоего освобожденного горла. Крови не хватает, чтобы ей захлебываться, но она все еще стекает омерзительным потоком вместе с той гнилью, что зовется желчь, изо рта, растекаясь у ног куклы. -Выстрел в сердце- Мозг на дверце, Нимфы крылья Отпускаем – напевала куколка. Делая выстрел за выстрелом по руке. Играя в дартс с костями и пулями. С мышцами. Ее кимоно измялось, и испачкалось, на лице застыли капельки и крови и ошметки, того что было ее хозяином. И он умирал. Умирал, как умирают последние предатели. А она обняла его нежно-нежно, как творца и мастера. -Ты всегда будешь мой, запомни, Мастер. Я никуда тебя не отпущу. – и она сворачивает голову, отрывая ее и наслаждаясь ужасом в остекленевших глазах мертвеца. -Никогда и никуда, ведь мир за гранью нашей фантазии такой страшный. Ты сам меня научил этому, мой прекрасный отец. На следующее утро творец сжег свое создание. Ему нужна новая королева. Флегматично думал он, зажигая от костра его несчастья сигарету и делая затяжку.