Американец в России

Жизнь в России для Фила протекала в состоянии перманентного шока. Всё, начиная от бытовых традиций и заканчивая медицинской системой, вызывало глубокое недоумение, ужас, непонимание и, порою, восхищение. Сначала Фил пытался просто привыкнуть. К очередям в супермаркетах за ненужным, зато бесплатным товаром, к постоянным скандалам в банках и на почте, к тому, что пациенты не выкупают выписанные лекарства, а потом приходят жаловаться, что лечение не помогает, к русским способам празднования Нового года и не только… – Вот скажи мне, Глеб, – задался вопросом Фил, разглядывая Романенко, с упоением гоняющего по экрану ноутбука какую-то зверушку и остервенело молотящего по клавишам, – что плохого в том, чтобы в течение рабочего дня работать? – Отстань, Филька, – отмахнулся Глеб. – Я тут на рекорд иду. Фил вздохнул и подпер щеку кулаком. Через несколько минут Романенко издал радостный вопль, который, видимо, означал, что уровень пройден, крутанулся на стуле и перевел взгляд на Ричардса. – Ты что хотел? – Почему вы так не любите работать? – повторил вопрос Фил, задумчиво глядя в пространство. – Везде… как это называется? Халтура, вот. – Где халтура? – Семен ввалился в ординаторскую и рухнул на диванчик, вытягиваясь во весь рост. – Устал, как собака. Быков, сволочь, дал пациента, с которым мороки выше крыши – то анализы, то УЗИ, то то, то это, сделай, принеси, унеси, опроси, прощупай… – Вот! – возопил Фил. – Вот про это я и говорю. Как так можно? Вы же врачи, вы людей лечить должны, а не искать, на кого бы свою работу свалить! – и грустно добавил: – И я таким же становлюсь… – Лобаныч, а ты чего, собственно, приперся? – фыркнул Романенко. – Устал от трудов праведных и целых двух перекуров? – Да иди ты, – буркнул Лобанов, поворачиваясь лицом к спинке дивана. – Заколебало всё. И жена еще… – Всё с тобой ясно, труженик тыла, – фыркнул Романенко. – Но помни, что где-то тут незримо летает дух Быкова, и если он увидит… – Романыч, – тихо и угрожающе прошипел Лобанов, – если ты сейчас не заткнешься, то тут будет летать твой дух. Усёк? – Яснее ясного. Пойдем, мой американский друг, я покажу тебе широту русской души. – Понимаешь, Филька, – вдохновенно вещал Глеб, цепко ухватив Фила за плечо. – Работа для нас – это нечто большее, чем способ заработать деньги. – Неужели? – скептически поморщился Фил, наблюдая за тем, как Люба висит на телефоне. Насколько он помнил, разговаривала она по нему еще с утра и, кажется, даже ни разу не прервалась, изъясняясь с пациентами, врачами и медсестрами исключительно с помощью жестов. – Конечно. Работа – это семья, вдохновение, призвание, в конце концов! На нее нельзя прийти в восемь утра и уйти в шесть вечера, на ней нужно гореть от любви. На этих словах Романенко резко затормозил и особенно пылко взмахнул руками. Сзади раздался гневный вопль и грохот разлетевшихся по полу биксов. Романенко обернулся, посерел лицом и, бросив опешившему Филу что-то нечленораздельное, рванул в неизвестном направлении. Санитар, так неудачно врезавшийся в остановившегося так не вовремя Глеба, пробормотал что-то непечатное, но крайне выразительное и злобно покосился на Ричардса. – Я это… Пойду работать, – промямлил Фил и тоже поспешил ретироваться. Вернувшись в ординаторскую, он застал позевывающего Семена, который с крайне задумчивым лицом болтал ложечкой в стакане с чаем. – Ты чего хотел-то? – грубовато бросил Лобанов, отхлебывая чай. – Давай, выкладывай. – Да ладно, Семен, это не важно, – отозвался Фил, наливая кипяток в чашку и бросая в нее чайный пакетик. – Просто я тут уже два года живу, а каждый день все равно как будто первый. Вот работа, например. Я не могу гореть от любви к ней, особенно за такую зарплату! Лобанов поперхнулся чаем. – Это кто тебе такое сказал? – выдавил он, отдышавшись. – Романенко. – Ты, Филька, больше слушай, он тебе еще и не такое расскажет. – Не понял… – Да с такими зарплатами нам вообще должны говорить «спасибо», что мы хотя бы приходим на работу. Тут пашешь, дома пашешь, никакого отдыха! И, главное, везде пилят – тут начальники с пациентами, дома жена с тещей… – С каждой фразой Лобанов заводился все больше и больше, повышая голос, а потом вообще гневно шваркнул кружку на столешницу. Недопитый чай выплеснулся ему на халат. – Черт-черт-черт, Быков увидит, орать будет… – И буду! – оскалился Быков, входя в ординаторскую. – Не понял, почему в рабочее время чаи гоняем? – Андрей Евгеньевич, я тут на пять минуточек… – Работать, рабы, солнце еще высоко!!! Фил и Семен пулей вылетели из ординаторской. – А некоторые еще и плантаторы, – злобно прошипел Лобанов, натягивая мокрый халат. Фил улыбнулся уголками губ. Кажется, он начал понимать этих непостижимых русских.