Люди меняются

Мария часто думает о том, как и почему люди меняются. Кто-то — медленно, понемногу набирая опыт, а кто-то — резко, под влиянием обстоятельств. Недавняя война с Кишином здорово перекроила характеры всех. Забавно, что и они, как-бы-взрослые, и дети изменились (считай, повзрослели), одновременно и одинаково: острые углы сгладились, по-настоящему мешающие жить привычки ушли или едва напоминают о себе. Марии кажется, что если бы война с Кишином пришлась на их со Штейном детство, то и им измениться пришлось бы куда раньше. Не было бы череды ее романов и настойчивых мыслей о свадьбе. Не было бы одиночества и безумия Штейна. В поведении Штейна изменения наиболее заметны. Уж слишком бросалась в глаза его ненормальность, потому и смягчение ее, превращение в нечто чуть более странное, чем неординарность, — очень заметно. Но, может быть, Марии просто так кажется. Это же Штейн. Может быть даже она видит то, чего нет на самом деле, но… Студенты-новички уже не шарахаются от его методов преподавания. И их ребенок не стал его очередным экспериментом, хотя прежний Штейн все же мог бы попытаться… «что-нибудь проверить». А теперь у них перед глазами пример Медузы и Хроны, и совсем идиотом нужно быть, чтобы повторить такую ошибку. А Штейн кто угодно, но не идиот. Разве что иногда, совсем немного. Про Медузу Мария думать совсем не хочет, но получается много. Потому что теперь Мария сама — мать, и ужасные деяния Медузы теперь — чуть ли не лично ее, Марии, дело. Как так можно, думает Мария, склоняясь над колыбелью сына. Как же так можно… Хорошо, что Штейн про Медузу не вспоминает совсем. Вслух, по крайней мере. Да и про себя не должен бы, хотя тут Мария путается и догадывается, что противоречит сама себе. Наверное, не вспоминает. Нет, даже наверняка. К мертвым не ревнуют. А Мария ведь и к живой Медузе не ревновала, нет. Во время войны она не сомневалась: ее влюбленность в Штейна осталась в далеком прошлом, и кем заняты его мысли, ее не касается. Тогда почему она думает про ревность?.. Еще до битвы за Брю Спирит, дурак, проболтался, что Штейн танцевал с Медузой. Подумаешь, да все прекрасно знают, что это ничего не значит. Тем более что в тот же вечер он сам ее и убил. Что, кроме этого, может иметь значение? Только вот было же что-то еще… В безумных видениях Штейна присутствовала Медуза, вот что. Разумеется, он никогда об этом не рассказывал, но в самые черные свои часы он говорил вслух, и потому Мария знает. Тогда она мучилась из-за того, что ему плохо. Потом, после войны, ей даже немного нравилась мысль о том, что Медуза для него — часть мучительного безумия, а Мария — едва ли не символ осознанной жизни. Вот только чем больше проходит времени, тем значимей для Марии становится подсознание Штейна. Ведь любовь — она где-то там, верно? Любовь ведь — не осознанный выбор? А в подсознании Штейна — Медуза. Мария уже не замечает, что Медуза в ее мыслях все больше походит на соперницу и все меньше — на гнусную ведьму. К мертвым ведь не ревнуют, а Медуза мертва, в этом нет сомнений: Хрона сказала Маке. Вот только мало ли кто что сказал?.. Когда Мария впервые ловит себя на этой мысли, она ненадолго пугается ее неправильности, а потом решает, что сомневаться в разумных пределах — нормально. И нормально быть настороже. Хорошо, что волноваться ей не о чем: Штейн внимателен и заботлив, как никогда прежде, и, кажется, минуты без нее прожить не может. Мария с удовольствием принимает эту заботу, и не думает, нет, совсем не думает о том, как Штейн когда-то наблюдал за Медузой. Ужасно. Отвратительно. Хотя нет, он же ее подозревал, он должен был. Смотреть на нее. Изучать ее привычки и жизнь. Ужасно. Отвратительно. Но это неважно, ведь Штейн всегда с ней и их ребенком. Почти всегда. Когда в его отсутствие в детскую заползает змея, Мария не помнит себя от страха и ярости. Она одумывается только с приходом Штейна и не может толком объяснить, почему разнесла все вокруг. Штейн в те минуты кажется Марии испуганным и вдруг очень напоминает ей саму себя тогда, после битвы за Брю: оставшуюся один на один с безумным, но близким человеком. Но Мария быстро отметает эту мысль, потому что люди, конечно, меняются. Но все же не настолько.