В седле

— …хоть в телегу лезь… — доносится спереди. — Ты что-то сказал? — Эрвин выныривает из размышлений о способах подделки королевской печати. Некоторые из них приемлемы и легко осуществимы, но нельзя позволить себе такой риск. Как жаль. Ривай сердито фыркает, не оборачиваясь: — Спать хочу. Не знаю, что со мной, вырубает на ходу прям, — он трет кулаком глаза. Эрвин пришпоривает лошадь, нагоняя его. — Так лег бы и поспал, до штаба еще долго. — Не могу. По колдобинам этим растрясет к чертям… — прижав руку к боку, Ривай ежится, но тут же выпрямляется, взглядом предупреждая, чтобы Эрвин не вздумал комментировать его состояние. У него еще не зажили ребра. О постельном режиме Ривай даже слышать не желает, переносит все на ногах, и от лекарств его частенько клонит в сон. Эрвин оглядывается по сторонам. Из-за одного усталого разведчика привал делать нельзя, будь это хоть трижды величайший воин. Если бы Ривай признался раньше, можно было бы свернуть к постоялому двору, перегруппировать их небольшую процессию и оставить его отсыпаться, но сейчас они едут по пустынной местности. Не устраивать же его на ночлег в чистом поле… Пораскинув мозгами, Эрвин берет лошадь Ривая под уздцы. — Перебирайся ко мне. — Куда? — недоумевает тот. — Или ты с собой кроме зеркальца возишь еще и кровать под балдахином? Кажется, Риваю никогда не надоест подтрунивать над этим. Да, отправляясь в столицу, Эрвин берет с собой зеркало, потому что иногда они ночуют где попало, а командор разведки не может себе позволить выглядеть черт-те как. Он не видит в этом ничего зазорного, но Ривая его привычки бесконечно забавляют. — Ко мне на лошадь, — поясняет он, не поддаваясь на провокацию. — В одном седле мы как-нибудь уместимся, и ты сможешь отдохнуть. — Да ладно, — бурчит Ривай. — Не стеклянный, потерплю. — Не валяй дурака, нам еще ехать и ехать. Мне нужны разведчики со свежей головой, а не… — О, черт! Нет, только не заводи свои телеги о священном долге, я согласен, согласен, только прекрати! Эрвин прячет улыбку. Сегодня Риваю пришлось выслушать немало пафосных речей, которые его так раздражают. К сожалению, никакие ухищрения не помогли, и им отказали в дополнительном финансировании. Придется снова заводить свой огород. Если в один прекрасный день все титаны вдруг исчезнут, из разведчиков получатся отличные фермеры. Привязав лошадь Ривая к последней повозке, он останавливается. Ривай на ходу спрыгивает на землю, мимолетно кривясь от боли, и хлопает сдвинувшегося вперед Эрвина по бедру: — Давай лучше я спереди. Не хочу позади тебя, а то будет, как в тот раз… Он имеет в виду ту злосчастную экспедицию, когда снова из всей группы в живых остались лишь они одни и Риваю пришлось вскочить в седло позади него, спасаясь от двух титанов. Эрвин тоже запомнил ту сумасшедшую скачку, когда казалось, что лошадь не вынесет, но ему и в голову не приходило бросить Ривая, судорожно вцепившегося в него окровавленными руками. Тогда он не думал о судьбах человечества, в мыслях билось только одно: или вместе, или никто. Он осаживает переступившего с ноги на ногу Златко и поддерживает Ривая. Тот недовольно фыркает, забираясь в седло, – не любит принимать помощь, предпочитает полагаться только на себя. Плащ мешается между ними, собираясь в тяжелые складки, и Ривай, поерзав в поисках удобного положения, отстегивает его совсем, а затем сворачивает в импровизированную подушку и перетягивает ремнем. Эрвин поддает шенкелей, вскоре они нагоняют повозки. Лошадь Ривая издает тихое ржание, и тот перевешивается вправо и успокоительно похлопывает ее по шее: — Все хорошо, все хорошо. Скоро будем дома. Выпрямившись, Ривай укладывает свернутый плащ на луку седла и спрашивает через плечо: — Уверен? Нам двоим тут тесно, к утру умаешься. — Зато тепло, — улыбается в ответ Эрвин, приобнимая его. Тугая повязка ощущается даже через куртку. Ривай тянется вверх, цепляет его за шею и целует. В последнее время им почти не удается побыть наедине, поэтому Эрвин не сразу его отпускает. Ривай кусает его за нижнюю губу и отстраняется, напоследок сжав колено. Это обещание. Он начинает укладываться, и Эрвин напрягается, пытаясь отодвинуться: в поисках удобного положения Ривай будто специально трется о его пах. Наконец он затихает, и Эрвин накидывает полу своего плаща ему на спину для тепла. Некоторое время слышен только топот копыт да скрип колес. Постепенно дорога становится неровной, начинает подниматься в гору, и Ривай с задушенным стоном выпрямляется. Он бестолково шарит по ногам Эрвина, а потом откидывается головой ему на плечо, не произнося ни слова и, кажется, даже не просыпаясь. Эрвин осторожно прижимает его к себе, защищая от тряски, и придерживает поводья, чтобы лошадь шла потише. Трясущиеся на ухабах повозки медленно взбираются на холм, и Эрвин направляет лошадь левее, чтобы, если вдруг подломится ось и какая-то из телег покатится вниз, их с Риваем ненароком не смяло. Спереди раздаются окрики и щелканье кнутов, а Ривай снова начинает ерзать. Эрвин непроизвольно подается вперед. Член ноет. Надо было думать головой, когда затаскивал Ривая к себе в седло, но тогда хотелось дать ему отдохнуть, а теперь приходится задерживать дыхание и закрывать глаза, чтобы не наделать глупостей. Ривай крепкий и горячий, знакомый запах щекочет ноздри, так хочется расстегнуть несколько пуговиц на его рубашке и скользнуть ладонью внутрь, по твердой груди, поласкать его… Эрвин одергивает себя. Ну, правда, нашел время. Обычно гораздо проще держать себя в руках, но сейчас, когда они так близко и находятся в относительном уединении, прикрытые высоким тентом повозки от посторонних глаз, никак не получается выбросить крамольные мысли из головы. Это всё ночь. Ривай сонный, разморенный, с приоткрытыми губами – ничего общего с его строгим повседневным видом. В паху сладко тянет, когда подъем становится круче и Ривай окончательно сползает к нему на бедра. Эрвин то радуется, то проклинает плотные форменные брюки. Сейчас бы в спальню, хотя бы ненадолго! Содрать всю одежду, забросить его ноги себе на плечи и...! Глубоко выдохнув, Эрвин откидывается назад и смотрит на звезды. Морозный воздух разгоняет горячечный дурман, проясняет голову. Запах Ривая пьянит не хуже молодого вина. Эк тебя разобрало, командор. Он усмехается и переводит дыхание, а потом аккуратно кладет руку на свернутый плащ и крепко сжимает кулак, пытаясь сбросить напряжение этой судорожной хваткой. Ничего страшного, только перетерпеть, пока спадет стояк. Поперек костяшек ложится твердая ладонь, и Ривай разжимает его пальцы, возвращая руку себе на грудь, а потом оборачивается к нему, блестя глазами из-под челки: — Какая прелестная ночь, командор Смит, — повторяет он фразу одной из придворных дам, и то, что вызвало лишь вежливый кивок в салоне, сейчас мгновенно откликается прокатывающейся по телу волной жара. Голос у Ривая низкий, неверный, с хрипотцой после сна, но его губы трогает легкая улыбка, и Эрвин выгибается, чтобы до них дотянуться. Целуется Ривай охотно, опирается затылком на его руку, и Эрвин дразнит, играет, прихватывая кончик языка, а потом глухо стонет, когда Ривай вдруг лижет его в шею прямо над воротником. Лошадь всхрапывает, выходя на пологое место, и Эрвин разворачивает Ривая спиной, плотно притираясь сзади. Он сам не понимает, как так получилось, но их куртки оказываются уже расстегнуты, и Эрвин спешно разбирается со своими пуговицами, а потом с горем пополам задирает на Ривае рубашку, еле вытягивая полы из-за пояса. Ривай пихает его локтем, но больше не возражает. Эрвин обнимает его сзади за плечи, стараясь лишний раз не тревожить ребра, и охает: кожа у Ривая кажется такой горячей, будто он только что выпрыгнул из горнила. Эрвин подхватывает его под колени и усаживает на себя, отклоняясь в седле. Ривай запрокидывает голову, неразборчиво шепчет что-то, теряющееся в скрипах колес, и Эрвин целует трепещущее горло, ловит губами быструю кровь, нежит его в кольце своих рук и думает… Нет, в тот момент не думает ни о чем, потому что Ривай трется о его член своей твердой как орех задницей, наверняка узкой после долгого перерыва. Его накрывает кипящей волной, когда он представляет, что сделает с Риваем по приезде в штаб. Обычно Эрвин контролирует процесс разгрузки, но сегодняшним утром этим займется кто-то другой, у начальства несколько иные планы. — Хочу… — выдает Ривай. И, немного погодя: — Трахни меня. Эрвин мотает головой, сцепив зубы, – ну что такое он требует?! Тут негде и некак. Но так отчаянно хочется, словами не передать! Нужно помнить о конспирации, и он хватается за эту мысль, чтобы не утащило в жаркую пучину. Эрвин в шаге от того, чтобы наплевать на все правила и запреты, остановиться и отыметь Ривая под этими звездами на глазах у своих подчиненных. Он удерживается, хотя сам не знает как. Ривай долго возится со штанами, рыча от разочарования, наконец расстегивает их и вталкивает член в скользнувшую вниз ладонь Эрвина. — Ну, двигай! – нетерпеливо шипит он, и Эрвин резко ведет снизу вверх и обратно, чувствуя в кулаке эту сладкую тяжесть, эту бешеную пульсацию, когда прихватывает в горсть мошонку. Второй рукой он вминает Ривая в себя: еще ближе, еще плотнее, давай же, радость моя, счастье мое, давай, вместе! Ривай выгибается в его руках, давясь хриплым вздохом, семя брызгает на руку теплыми, быстро остывающими каплями. Он тяжело дышит, прижимая руку к животу, – видимо, рану они все-таки потревожили, рубашка на спине промокла насквозь, и Эрвин отстраняется, чтобы взглянуть, не от крови ли. К счастью, это просто пот, и он укрывает их обоих своим плащом, целуя повлажневший затылок. В голове теперь так чисто, словно Ривай со своими тряпками-метелками добрался и до его мыслей. Эрвин тянется к притороченной к седлу сумке, достает лоскут мягкой ткани, который использует как полотенце, и обтирает Ривая от макушки до бедер. Тот ничего не говорит – расслабленный, тихий, он позволяет оглаживать себя так, как Эрвину вздумается, и, кажется, снова задремывает. Штаны неприятно липнут к обмякшему члену, но Эрвин решает перетерпеть: слишком много возни, чтобы вытереться, Ривай точно проснется. Эрвин тихо понукает лошадь, чтоб шла быстрее, и еще долго мягко улыбается. Ривая он будит только на рассвете, и тот перебирается к себе, второпях застегиваясь и шепотом ругая Эрвина за то, что медлил столько времени. Возможно, кто-то их и видел вот такими – прижавшимися друг к другу под одним плащом. Не страшно. Ничего не страшно, пока они вместе.