Девочка, сотканная из тьмы

— Пап, а кто там живёт? Рука Бея указывает на далёкие горы, на которых тусклым серым пятном светится большой замок. При взгляде на него по спине всякий раз прокатывается волна дрожи, и чудится: если не отвести тотчас глаза, владелец замка явится и притащит с собой тени, которые обитают на любом перекрёстке. — Не надо, не показывай, Бей, — Румпельштильцхен мягко опускает руку сына и с трудом, но всё же заставляет себя не смотреть в сторону гор. — Это старый замок. Должно быть, он давно пустует. Не пустует. Окна его светятся время от времени, и даже при самом большом желании свет этот нельзя принять за лунный отблеск. Иногда ночью, когда не спится, Румпельштильцхен осторожно встаёт и смотрит в запретную сторону, представляя зачем-то, как со склонов гор скатывается серое воинство, призванное хозяином замка. Всадники, сотканные из теней, и точно такие же кони под ними. Сквозь серое марево то тут, то там проступают белые кости: хозяин замка поднял мертвецов, потому что мёртвая армия — самая совершенная армия на всём белом свете. Ей не бывает больно, она не может умереть, а значит, ей нечего бояться. И, разбуженные глухой ночью зовом беззвучного рога, всадники стремятся в долину, где привольно раскинулась беззащитная деревушка, неведомым образом навлёкшая на себя гнев хозяина гор. Имя хозяина горного замка неизвестно никому. Все его зовут просто Тёмный, боясь произносить это вслух: говорят, у Тёмного на побегушках все ветры, дующие в долине. Едва он пожелает, как любое слово тотчас будет доставлено ему. А хищные птицы служат ему глазами. Вот и сейчас парят они над долиной, запоминая то, что происходит, вечером же соберутся у замка и передадут всё хозяину. У Румпельштильцхена всегда было слишком хорошее воображение. И теперь ему приходится пару раз хорошенько встряхнуться, чтобы прогнать все эти навевающие тоску картины. Он подхватывает кривую клюку, с которой не расстаётся после того, как повредил ногу на войне, и хромает к сыну. Они с Беем возвращаются в деревню с полными охапками хвороста: теперь в доме будет по-настоящему тепло. Румпель грезит о густой похлёбке, которую сварит из собранных утром грибов, и весело рассказывает сыну старые истории. Оба они смеются, и им так хорошо вдвоём, что Румпель почти не вспоминает Милу — свою жену, которая покинула их с Беем несколько лет назад, предпочтя солёные морские брызги чистой колодезной воде. Мысли о Миле портят настроение, и Румпель замолкает. Бей дёргает его за рукав, просит продолжения, вот только слова уже не идут на язык, а те, которыми Румпель может поделиться, слишком горьки для ребёнка. Позади раздается конский топот: яростный, заставляющий землю дрожать. На мгновение Румпельштильцхену чудится, будто это та самая серая армия спустилась с гор, но он понимает, что ошибается, когда их обгоняют совершенно обычные всадники, облачённые в королевскую форму. Румпель придерживает сына, шёпотом говорит ему обождать в надежде, что их никто не заметит, однако надеждам его сбыться не суждено: тот из всадников, что нёсся первым, осаживает коня и возвращается к сельчанам. — Парень-то большой, — замечает солдат, цепким взглядом окидывая сжавшегося и испуганного Бея. — Почему не воюет? Война идёт слишком давно, Румпельштильцхен и сам был ещё мальчишкой, когда она началась. Так давно, и никак не может закончиться. Король требует новых и новых солдат, ему всё равно, что в деревнях и сёлах остались только старики да дети. — Он ещё маленький, просто росту в нем много, — Румпель загораживает Бея собой, а сердце колотится где-то в горле и норовит выпрыгнуть. Рот пересох, больно моргать, но Румпель выдерживает взгляд солдата. Бей не пойдёт на войну. Румпельштильцхен помнит, как это было, и у него нет причин желать сыну пройти через то же самое. На войне нет живых и мёртвых, там есть мёртвые и умирающие. Умирающие стонут в лазаретах, лишенные конечностей, кишок и шанса на выживание, а угрюмые завтрашние мертвецы бродят по полям сражений и собирают мертвецов вчерашних, чтобы часть сжечь, а часть, ту, на которую можно смотреть без рвотных позывов, отправить родственникам. Румпельштильцхен помнит, как и сам тенью перешагивал через трупы, подсвечивая себе дорогу чадящим факелом. В ту ночь завершился один из самых страшных боёв, и тела людей лежали вперемешку с останками огров, в смерти сравнявшись между собой. Румпель тогда благодарил всех богов, что ночь скрывала подробности, и он не слишком хорошо видел лица своих убитых товарищей, навсегда застывшие в искажённой гримасе. Видеть не видел, но слабый ветер всё равно доносил до него ужасающий запах вспоротых кишок и пролитой крови. Когда Румпель поскользнулся и свалился прямо в груду сырого мяса, когда-то бывшую человеком, то долго потом чуял этот отвратительный запах — даже тогда, когда вернулся домой. Но бродить рядом с мёртвыми было не так страшно, как держать за руку умирающих. Друг Румпельштильцхена, лишившийся обеих ног, половины правой руки и правого же глаза, несколько дней и ночей умолял Румпеля прикончить его, избавить от страшной боли, снедавшей погибающее тело. Румпель плакал, не скрывая слёз, и стискивал зубы и непокалеченную руку друга, молясь, чтобы смерть оставила все свои остальные дела и пришла сюда, в эту сырую землянку. Нет, такого своему сыну он точно не желал. Только вот кто стал бы его спрашивать? Всадник грубо отталкивает Румпельштильцхена и с силой хватает Бея за плечо. Трещит ветхая одежда, Бей кричит от боли и страха, а упавший на землю Румпель никак не может подняться, чтобы помочь ему: клюка отлетела слишком далеко, а без неё любая попытка встать заканчивается дикой болью в ноге, скручивающей не хуже руки огра. Румпель кричит вместе с сыном, умоляет оставить их в покое, но никто его не слушает. Всадник закидывает отчаянно сопротивляющегося Бея в седло перед собой, понукает лошадь и уносится прочь. Румпель в бессилии тянет руки, когда удар в затылок отправляет его в беспощадную темноту. Никаких снов, никаких видений — только бездна, падение в которую никак не хочет заканчиваться. Румпельштильцхен приходит в себя глубокой ночью и первые мгновения не может понять, что случилось. — Бей! — зовёт он и тут же вспоминает, что Бей не откликнется. Боль сжимает сердце властной и обжигающе горячей рукой, царапает рёбра и пытается заставить не дышать. Румпельштильцхен должен встать. Он садится, крепко держась за искалеченную ногу, и игнорирует искры боли, рассыпавшиеся по телу: сердечная боль гораздо сильнее. — На твоём месте я бы осталась сидеть. Голос доносится откуда-то справа. Румпель резко оборачивается, едва не валясь вновь на землю, и изумлённо застывает. Вокруг стоящей рядом с ним женщины пляшут-извиваются жёлтые огоньки, почти превратившие ночь в день. Их не было несколько мгновений назад, Румпель готов в этом поклясться — ведь, когда он открывал глаза, было совсем темно. Ему видно так хорошо, что даже нет нужды щуриться. Румпельштильцхен ещё не знает, но внутри него уже давно зреет понимание. Это Тёмный. Только… Тёмная. Кто ещё придёт к нему в этом лесу ночью и рассыплет вокруг себя огненных мотыльков? Женщина в упор смотрит на него: золотолицая и змееглазая, тёмные волосы всё с той же примесью золота небрежной волной спадают на плечи. Наряд из кожи диковинного зверя ловко облегает тело, а высокие сапоги с каблуками заканчиваются острыми носами. — Ты… женщина, — в голосе Румпеля стынет безмерное удивление. Но почему? Тёмная кривится и растекается в неглубоком поклоне, раскинув руки. — Не думала, что это так заметно. Голос её одновременно низок и высок, исполнен радости и грусти. Тёмная смотрит насмешливо и зло, в глазах её — вертикальные зрачки, кажущиеся лишь узкими чёрточками. — Я не звал тебя, — поражённо шепчет Румпельштильцхен. Не звал ведь? Точно, не звал. Он так же, как и остальные, боится произносить запретное имя: а ну как явится? Но вот, кажется, теперь Тёмная является и без призыва. Тёмная подходит ближе, и Румпель замечает, что она довольно молода — во всяком случае, моложе его самого. Золото на её лице собрано несколькими морщинами, которые не портят, а лишь придают немного странный и диковатый вид. — О, ещё как звал, — вымурлыкивает Тёмная и кривится в улыбке, видя, как дрожит Румпельштильцхен. — В моём замке так тихо, что я просто не смогла бы тебя не услышать, даже если бы очень хотела. От неё пахнет чем-то горьковатым, вроде полыни, и Румпель невольно облизывает губы. Мог ли он призвать её в бреду, пока лежал тут, сбитый с ног метким ударом? Легенды гласят, что Тёмный стал Тёмным, когда убил другого Тёмного, и вместе с его жизненной силой забрал и это проклятие. Почему легенды умалчивают о том, что новый Тёмный — женщина? Девушка. Молодая и… Красивая. Румпель пугается своих мыслей и поспешно говорит, по-прежнему сидя на земле: — Мне не нужна твоя помощь. Прости, если побеспокоил. Тёмная вскидывает брови и шевелит пальцами у лица Румпеля. — Ты совсем-совсем уверен? У неё вкрадчивый шёпот и загадочный взгляд. Она улыбается, широко и, наверное, почти искренне. Румпель не знает, что находит на него, когда он говорит: — Ты действительно убила предыдущего Тёмного? Ему не верится, что эта девушка могла так поступить. Лицо Тёмной тускнеет, но она тут же принимается улыбаться вновь. — Ты правда хочешь услышать эту историю? — она качает головой из стороны в сторону, и Румпель принимается качаться в такт. Затем спохватывается: — Да. Зачем ему это? Он должен думать о Бее, но вместо этого сидит тут и, как зачарованный, смотрит на грозную волшебницу, могущую раздавить его одним пальцем. Тёмная отступает на шаг. — Это была плохая сделка, — почти напевает она. — Глупую девочку, желавшую спасти своего отца и его земли, обманули так, что она даже не заметила. Девочка согласилась, а потом годами бегала к зеркалу каждое утро, стремясь увидеть своё прежнее отражение. Потом девочка привыкла. Девочки ко многому привыкают. Глупые, глупые девочки! Тёмная вся соткана из тьмы и пронизана золотыми нитями, снующими туда-сюда. Ночь относится к ней бережно, как к самой любимой из своих детей. Тёмная будто и сама — совершенная ночь, в которой рассыпаны огненные звёзды. Забывшись, Румпель любуется злой волшебницей, но вот Тёмная одним скользящим движением оказывается возле него, прихватывает тремя пальцами его подбородок и шелестит: — А теперь — сделка, дорогуша. Я пришла по твоему зову и не уйду с пустыми руками. Румпель часто моргает и судорожно сглатывает. — Я не, — начинает он и осекается, видя, как зло сужаются глаза Тёмной. — Я не знаю, что могу дать тебе взамен. Сердце стучит так громко, что, наверное, скоро перебудит своим стуком весь лес. Слышит его и Тёмная: она кладет золотистую ладонь на грудь Румпельштильцхена и улыбается. — Скажи мне, чего ты хочешь, крестьянин? — Сына, — не задумавшись, выпаливает Румпель, хотя вовсе не собирался это делать. Но что-то дёрнуло его за язык. Тёмная смеётся. — Прямо сейчас? — кокетливо уточняет она, и Румпель в страхе почти кричит: — Королевские солдаты похитили моего сына! Они отправят его на войну! Он кричит, а в голове его невольно проносятся странные картины. Румпель видит, как Тёмная приникает губами к его губам: сильно, жёстко, так, словно хочет осушить его до дна, забрать жизненную силу и влить ее по капле в свои тонкие вены. Она срывает с Румпеля одежду и ведёт шершавыми ладонями по его бледному телу, щипает за соски, вычерчивает узоры на животе, пробирается пальцами под завязки штанов и ловко обхватывает напрягшуюся плоть. Румпель в ужасе: он не хочет видеть то, что видится, он не хочет думать, что мог бы желать Тёмную, но Тёмная пристально смотрит на него, и те видения, что одолевают Румпельштильцхена, будто бы тенями выходят из её змеиных глаз. Тёмная опрокидывает Румпельштильцхена наземь, сдёргивает штаны до колен и чуть толкает одним пальцем вставший член. С интересом смотрит, как он качается, затем перекидывает одну ногу через бёдра Румпеля и седлает его. Румпель совершенно не помнит, когда Тёмная успела раздеться, но он уже внутри неё, и там влажно, туго и горячо. — Как много ты бы мог отдать мне за своего сына, крестьянин, — смеется настоящая Тёмная откуда-то издалека, и видение тут же пропадает, размывается серым туманом и вязкими каплями огненного дождя падает к ногам. Румпель снова одет и сидит на земле так, как сидел до того. Вот только ком в штанах никуда не делся. Тёмная встряхивает рукой, на мгновение её кисть окутывается магической дымкой. — Подпиши. Румпель долго смотрит на поданный ему длинный свиток. Кажется, это договор. Там очень много букв, слишком много, и все они такие мелкие… — Чем? — лепечет он, неловко ёрзая: возбуждение мешает ему сидеть. Тёмная с силой сжимает его руку, поворачивает ладонью вверх и острым ногтем взрезает вены на запястье. Кровь устремляется наружу, Румпель вскрикивает и съёживается. — Подпиши, — повторяет Тёмная. Румпельштильцхен, дрожа, обмакивает указательный палец в собственную кровь и неуклюже выводит первую букву своего имени на свитке. — Достаточно, — Тёмная выдёргивает свиток у него из рук, подбрасывает в воздух, и договор растворяется среди огненных мотыльков. Затем она проводит ладонью по запястью Румпельштильцхена, и рана, нанесённая ею же самой, зашивается золотыми тонкими нитями, мгновенно растворяющимися под кожей. Румпель ошеломлён. Всё происходит так быстро, что он не успевает задуматься. Тёмная посылает ему воздушный поцелуй. — Иди домой, — велит она. — И будь готов отдать должок. Тёмная исчезает без предупреждения, и Румпельштильцхен почти слепнет от накинувшейся на него темноты. Он шарит вокруг руками, внезапно находя клюку, и с трудом встаёт. Стыд, смешанный со страхом, ударяет в голову. Что он пообещал Тёмной за свою просьбу? Когда она придёт за платой? Впереди промелькивают огни деревни, и Румпель невольно ускоряет шаг. На пороге дома вдруг замирает, боясь не обнаружить сына. Но Бей там. Плача, он бросается к отцу и бессвязно рассказывает, что произошло. Румпельштильцхен гладит его по голове, успокаивает, целует и старается не вспоминать ни Тёмную, ни собственные видения. Румпельштильцхен не знает, что в выгребной яме за околицей деревни небрежно свалены в кучу части тел тех самых солдат, что пытались забрать Бея. Всё вперемешку: руки, ноги, головы и глаза. Всё это щедро полито кровью и уже привлекло немалую тучу мух. Еще чуть-чуть — и тела опустятся вниз так, что никто их никогда не найдёт, если, конечно, не решит порыться в дерьме. Румпель ничего не знает, а потому без особого страха выходит следующим вечером во двор и смотрит на горы, где одиноким окном светится старый замок. Румпель посматривает на своё запястье и зачем-то трогает пальцем гладкую кожу. Никаких следов. Румпельштильцхен думает, что Тёмной, должно быть, там совсем невесело. У него вот есть сын, а кто есть у неё? И не такая уж она и страшная, как может показаться на первый взгляд. Ведь где-то внутри неё до сих пор обязательно живёт та глупая девочка, заключившая неправильную сделку. И вряд ли той девочке нравится дурная слава, что вьётся за ней дымным шлейфом. Возможно, девочке нужна помощь. Или немного любви. Румпель не признаётся себе, но сердце его принимается с нетерпением ждать, когда же придёт время расплатиться с хозяйкой горного замка.