Свадебный фотограф 2: Сердце-инвалид.

Сейчас для меня время идёт по-другому. Не по-новому, а просто по-другому. Как-будто так было всегда. Часы, дни, сутки - это ни о чём. Я себя не чувствую. Я чувствую лишь ЕГО. Ведь я здесь из-за него и только. Наверное, это и самое лучшее, что могло бы быть, и самое худшее одновременно. Боль. Яркая, дикая, вспышками, как родная, словно только моя, только для меня, во имя чести. Она ласкает, заволакивает чёрным туманом, становясь плотным сволочным полотном, тянет тяжким грузом вниз, прибивает к поверхности. И давит, давит, давит, что есть мочи, лишая тех крох удовольствия, что ещё нет-нет, да возникают внутри моего существа. Трудно. Сложно. Но я всё равно рад. Всё равно счастлив, потому что могу быть с ним. Хотя это и чертовски невыносимо. Странно себя так ощущать. Не собой. Им. Он плачет - и я плачу. Он воет - и я вою. Он курит - и я чувствую, как губы жрёт никотин напополам со смолой и горьким табаком. Как бы мне хотелось ему сказать, что я рядом. Что поддерживаю. Что стараюсь на пределе сил. Что люблю. Что... А мне бы лишь коснуться, да он не ощущает... И вот это убивает меня вновь и вновь: я заживо сгораю, чувствую, как тело бьется в конвульсиях, агонизируя, и тихо, ненавязчиво сходя с ума. Трудно. Очень трудно. Всё. Вообще. Сколько же прошло времени? Там? У него. Или здесь? У нас - меня с ним. Господи, ведь ты же есть? Я верю. Так дай ответ. Я не знаю, где я и как я. Нет материальности и знаний, лишь память о том, что он был дорог - здесь, во мне, внутри - цепной реакцией в теле. Хочу улыбнуться, глядя на то, как Сора просыпается - взъерошенный, смурной, тёплый. Он часто моргает ресницами и пытается понять, где он и как он. Но выходит скудно. Вчера снова пил. Много, беспощадно, закусывая сигаретой. Это ужасно - видеть его таким. Он же сильный, он сможет выбраться. Сможет жить дальше. Сможет. Я верю. Я так этого хочу. Но мне страшно... Сора уже давно не такой. Кай его постоянно тормошит. Куда-то таскает: прогулки, кино, бары, музеи. Я незримо рядом - ограждаю от боли насколько возможно, стараюсь защитить, как могу. Только бестолку. Да и не всё мне подвластно. Сора уже не Сора. Он чёртова амёба, за что мне хотелось бы возненавидеть его. Потому что это не честно. У него есть шанс на новое начало. Не нужно привязывать себя к прошлому, ко мне, это уже не имеет значения. И всё же... Всё же я его прекрасно понимаю, сам такой же был...       Сора ушёл. Вышел. А я остался. И это был ад. Чистый, незамутнённый ад - самое дно преисподней - там, где от надежды лишь трухлявый скелет, а вокруг безнадёга. Мне казалось, что почва ушла из-под ног, что кровь в венах застыла, что стены крутятся вокруг, давят, нападают, желая раздавить, расплющить, растереть по грязному полу моё тело тонким слоем жалкой крови, своей массой, обожжённых в пламени неистовой печи, глины, сляпанной в крошащиеся от времени кирпичи. Дышал, дышал, дышал - много, часто, будто не мог понять, почему кислород не насыщает организм. Потом стало хуже, осознал, понял - я один. Без него. Ужас - паникой по телу, выходя за грани выносимого, и мне хотя бы застонать, сетуя на суку-судьбу, но нет. Молчу. Только до скрипа стискиваю зубы. Сжимаю ладони в кулаки, ногтями царапая ладони. Громко, часто сглатываю, акцентируя внимание на странных пятнах, что расцвели надо мной, на потолке. Там, где паутина и один несчастный мотылёк, что тоже жаждет свободы. Хмурюсь. И дышу. Нельзя. Нельзя. Нельзя, блядь, показывать свою слабость. Нельзя быть рохлей. Нельзя увядать. Я должен быть сильным. Должен. Просто обязан во имя Соры.       Только ради него.       Я тоже важен, эгоизм - черта любого характера, любой личности, но для себя я ТАК стараться не стану. Просто забью.       Не так уж и долго осталось терпеть всё это. Столько времени прошло... ещё почти год тоже вынесу. Не страшно. Нет, нет, нет - не думать. Нельзя думать о свободе. Нельзя. Плохая примета. Только жить, стараться тащить себя дальше, продирать тело - кожей по осколкам, будто из стекла давно разбитых положительных моментов - о реальность бытия. Но я вынесу. Я смогу. Не зря же я через столько прошёл.       Не зря.       И всё. Понеслась. С головой ушёл в свои "обязанности". Было невыносимо противно думать о том, что касается меня не ОН. Не Сора. Но так надо, и только эта мысль успокаивала меня. Я верил в то, что смогу отмыться. Хотя было трудно, чертовски трудно. Все эти бесконечные минеты грязных членов - Шакал щедро делился мной с сокамерниками, поощряя моим телом своих побратимов. Он явно набирает обороты власти. С-сука. А я схожу с ума. Порой, извращённым умам зэков мало простых отсосов - нужно, чтобы им зад лизали, и это омерзительно до такой степени, что постоянно хотелось блевать. Тошнило ото всего, что связано с чужими телами. Меня избивали до кровавых конвульсий и персонального солнца под закрытыми опухшими веками - глаза жгло. Но не было слёз. Я терпел. Мужественно и... Какое к чёрту "мужественно", когда стоишь на коленях, связанный портянками, а в глотку тебе пихают сразу два члена? Очередная забава, чтобы убить время. Или меня. Губы тянет, солёный привкус вызывает лишь крутящие позывы внизу желудка. Нос забивают паховые волоски - жгучая поросль, и нет нормального вдоха. А я стою, словно распятый, чувствую каждую блядскую венку на обоих херах и думаю, думаю, думаю только о том, чтобы, сука, не сжать непроизвольно челюсть, не оцарапать хуйло зэков зубами, а то быстро их выстегнут. Думаю о том, что за окном хорошая погода, и я не отказался бы пойти в прогулочный блок, чтобы, пусть через прутья решётки, пусть за спинами вертухаев с автоматами наперевес, но увидеть чистое небо.       И возможно... почувствовать себя тоже чистым. Хоть на миг.       Полощет, выворачивает, рвёт буквально и на части, кончили одновременно. Много, сильно, гадостно. Сперма носом пошла. Дышать совсем нечем. Судорожный втяг воздуха, и я давлюсь, вязкая масса попадает в носоглотку. И всё - захожусь лающим кашлем, валясь на пол, как куль с мукой, и дёргаюсь, царапая об пол щёку, сдирая кожу. Не важно. Мне бы дышать. Просто дышать. И никак.       Никак. Сора идёт на кухню, и я чувствую, что во мне, в нём, в нас - словно его тело одно на двоих - разливаются пустота и безразличие. От этого горько, тошно, воротит, выворачивает наизнанку, словно внутри зарождается ужас и он дерёт, летит, несётся сверху вниз, в теле, чёртовой кометой, хлеща внутренности своим распадающимся хламом хвостом. Чайник. Воду лакает из горла. Спешит, давится, проливает на себя, фыркает, но продолжает пить. Сушняк - оно и понятно. Улыбаюсь, вопреки всему улыбаюсь, касаюсь его кожи - хочу думать, что касаюсь - на самом деле эфемерность моего тела проходит сквозь его плотные ткани. Жаль. Но всё равно, самообман ещё никто не отменял. Сора вновь давится, чихает, вода не в то горло попала и снова идёт в постель. Опять проспит работу. Опять получит нагоняй. Снова выслушает всё с постной миной и снова накосячит на очередном заказе. Идиот. Помню, как его ломало. Помню, как он кричал сутками и бился, бился руками-ногами. Сломал несколько пальцев, содрал кожу, синяки, гематомы - всё было так, словно мы снова в Крестах, только вокруг нет решёток, вокруг свобода, которая ему без меня не нужна. И я тоже рыдал, глядя на то, как Сора сам себя загоняет в угол. Тоже кричал. Но не на стену, а на Сору - чтобы взял себя в руки. Но нет. Он сам в себе. Почти не ест. А как же инстинкт самосохранения? Сам бы. Лично. Затолкал бы ему в глотку хоть что-то, но в Сору не лезет. Кай пробовал, Сору рвёт. Врачи говорят, это нервы. Хотели госпитализировать, но Сора отказался. Написал отказ. А те и рады - меньше мороки. И только Кай страдает. Сидит рядом с братом. Спасает его, помогает, вытаскивает на себе. И безбожно врёт матери, что у Соры всё хорошо, что у него то просто много работы, поэтому он не звонит, то грипп, то ещё что-то сочиняет. Зря, конечно, вместе бы сподручней было, но Кай не может показать матери такого сына. И я это понимаю. Сора снова осунулся. Как и в тюрьме. И это страшно, до безумия, до вытянутых нервов, до свербения под ногтями - страшно. Кожа обтягивает скелет серой тряпкой. Глаза вечно красные - нет, больше не плачет, просто мало спит. Капилляры лопнули, белки мерзко-розового цвета. Но он всё равно красив. Чертовски красив. Волосы не причёсывает. Бывает, уходя из дома, забывает запереть дверь в квартиру или неправильно одевается - треники с пиджаком, под которым байка. Бля. Придушил бы. Но... Но я чувствую, как ему трудно, как он каждую чёртову минуту пытается осознать себя заново, принять мир по новой. Ощущаю, вижу, как он буквально заставляет себя жить. И я до сучного благодарен Соре за то, что он хотя бы пытается. Жизнь... Так хрупка, так скоротечна... Стадийна. И вот у Соры новый срыв. Той ночью он спал. Дышал тяжело и надсадно, часто вертелся, кусал губы. Тело Соры дрожало, покрываясь мурашками, и я чувствовал, что его бросает то в жар, то в холод. Сора... Растрёпанный. Мечется, будто что-то ищет во сне, словно пытается ухватить ускользающее, всей душой, всем своим существом тянется за необходимым, но обрыв. Что-то мешает. Резко успокаивается. Улыбается. Во сне улыбается так, как давно уже на растягивал губы на яву - естественно, непринуждённо, до блядского по-родному с нежностью и толикой страсти. Сору снова потряхивает, но улыбка не сходит с губ. И я понимаю, что ему хорошо, я спокоен, и внутренне я наконец-то ласково жмусь к любимому телу. Касаюсь, незримо, не ощутимо, но всё равно. Мне и этого достаточно, а Сора... Может и он что-то чувствует? Правая рука скользит по телу, левая упала на глаза, хоть они и закрыты, но рукой прикрывает повторно. Ладонью по груди, по футболке, комкая ткань, жамкая, оттягивая ворот. Ниже. По полоске коже, царапая ногтями без следов, тихо стонет. Соре нравится. А я лишь усмехаюсь. Да, это определённо хороший сон. Пальцами вокруг пупка, щекоча, лаская, едва касаясь блядской дорожки волос. Ниже, под резинку штанов. Только сейчас замечаю, что у Соры стоит, что он сорвано дышит, словно загнанный. Рука дальше, глубже, под ткань, обхватывая орган, открывая красную головку моему взору, вот бы облизать. Сжимает, с силой, проводит пальцем по капельке влаги. Тело выгибается, новый стон, и волосы на голове уже влажные. Он вкусно пахнет - страстью, жаждой, желанием, возбуждением. Рука ласкает шкурку, а я жадно смотрю, впитывая в себя образ такого развратного Соры, и представляю, как лох представляю, что это моя, а не его рука касается заветной кожи. И сам еле дышу, смотрю и наслаждаюсь, как Сора себе дрочит - ладонью вверх-вниз, дёргано, рвано, без ритма, но так сладко. Второй рукой зарывается в волосы, тянет, сбивает лохмы и вновь подаёт голос - тонко и чуть надсадно. - Ммм... Закусил губу и сжал свой член сильнее. Я и сам возбуждён, словно мы тут вместе занимаемся любовью. Но я себя не касаюсь, мне и так хорошо. А Сора стонет громче, изламывает спину и сильнее сжимает ладонь, наращивая темп. Его член подрагивает, пульсирует и эта головка, м-м-м, так и бы мазнул по ней языком. Не выдерживаю. Склоняюсь. Не думаю, что не получится, просто на миг прикрываю глаза и представляю, что всё отлично. И словно память подкидывает любимый вкус, сам стону, выдыхаю сквозь зубы, а Сора лишь сильнее расставляет ноги, сгибает их в коленях и больше, больше мечется на постели, сбивая простынь. Грудь летает вверх-вниз и пульс долбит вести, это словно лихорадка. Сора гнётся и я тоже, по инерции, просто повторяю за ним и чувствую, как меня тоже накрывает. Сора на грани. Трепещет, рычит в исступлении и... Белое брызжет на его живот. А я холодею от ужаса и боли - разом, как набат - на голову, сверху, вместе с долбаным колоколом тонны с три веса. Сора распахивает глаза, резко и широко, быстро садясь в постели. Кричит имя "Харт", моё имя - и застывает. Он потерян. Раздавлен. И я тоже. И я чувствую, что это будто конец, но на самом деле - новое начало. Да только хорошего - ноль. Ебучий ноль и я бессилен. Слёз у Соры не было, больше не было сил. Он лишь заторможенными движениями сорвал с себя футболку, отёр живот, потёр руками глаза, резко выдохнул, будто собираясь с силами, и лишь сам себе кивнул. Решился. Сора, нет! Вот бы закричать, чтобы он не делал глупостей. А я и кричал, но он не слышал. Только водил прозрачными глазами по тёмной комнате, словно что-то для себя ища. Сора просто встал, зацепил что-то со стола, просто прошёл в ванную и состриг на хер свои волосы. Оставил лишь одну прядь, за ухом, заплёл её в тонкую косичку, навязал цветных ниток, что надёргал из шарфа Кая, который тут же и лежал, ожидая стирки, надел хрусталик, снятый с оборки занавесок - тоже из корзины грязного белья и успокоился. Чёрт, нет! Сора умылся холодной водой, и я вновь сам весь заледенел от такого его взгляда, которым он одарил сам себя через зеркало. Сора осторожно, чтобы не шуметь, хотя один в квартире, прошёл в комнату брата, взял серьги-гвоздики того и, проколов себе уши тупой иглой даже не поморщившись, вставил серьги - в мочки и верхние хрящи. Бриться не стал. Лишь электрической машинкой подравнял бородку, делая волосы чуть короче, придавая им форму, суть. А сам? Сам Сора теперь ощущался плоским, будто без цели и силы, как-будто потерял объём, став каким-то диким рисунком-шаржем, лишь отдалённо похожим на себя прошлого. И то не факт. Сора долго стоял перед зеркалом во весь рост в коридоре, а я чувствовал, что это перелом. Откровенный и сильный. Сора другой. Того Соры, что я знал, больше нет, не для внешнего мира. Нет. - Если больно, измени внешность. Если не сможешь узнать себя в зеркале, то легко притвориться для самого себя и окружающих другим человеком. Хм... Я себя не узнаю. - Проскрипел он севшим голосом и усмехнулся. Господи, в этот момент я испытал такой силы ужас, что будь я жив - сердце бы остановилось. Это не Сора. Не СОРА! Это монстр какой-то. Но я всё равно буду рядом. Потому что любят не за что-то, а вопреки. И даже такой он - всё равно мой. С нового дня, начался новый безумный апокалипсис локального масштаба. Кай пришёл в ужас, но вида не подал, он лишь сам себе тихо сказал, что, наверное, так будет лучше. Брат - он на то и брат, чтобы чувствовать родную кровь. Кай здраво рассудил, что под новой маской будет легче прятаться от собственных демонов. Да только рогато-мифологических у Соры оказалось больше, чем он смог бы вынести. Но я так рад, что он пытается. Как же я рад. Значит не всё потеряно и шанс ещё есть. Сора ещё может наладить свою жизнь, может жить дальше, пусть с сердцем-инвалидом, но рано или поздно раны перестанут кровоточить, они заживут, зарубцуются, и я верю, что он вновь улыбнётся. Теперь на яву. ...возможно другому... Больно. Сокраментально больно, но так будет лучше, чем есть сейчас. И я бы с удовольствием, будь у меня крылья, отдал бы их за то, чтобы рухнуть с крыши прямо вниз, отдав себя ветру, материи пространства, лишь бы обдать Сору чистым снегом - горячим, как слёзы, чистым, как моя любовь, коротким, как сама жизнь. Сора по прежнему не ел. Но честно пытался, а потом вновь уходил в себя, чувствуя к себе ненависть и отвращение. Переступить порог, черту, очень сложно. Он говорил сам себе, что от боли, которая копошится внутри, не помогут таблетки. Всё больше закрывался и всё глубже погружался на дно. Мог часами сидеть и смотреть в стену. Не очень-то у него выходило измениться или он именно такого образа и добивался для себя? Я не знаю. И Кай потерян. Он вновь пытается сломать стены, что выстроил вокруг себя его брат, но не выходит. А Сора... на людях он, как картинка - ухоженный, красивый, грациозный. Дома - лужа жалости к самому себе. Сора, полный противоречий, делал только самому себе хуже. Себе и тем, кто его окружает. Многие переживали за него. И Сора это понимал, но выбрать для себя что-то одно не мог. Постоянно стопорился. И снова срыв. Снова сны, моё имя, боль, спиртное как отдушина - попытка забыться, потеряться, хоть на миг найти покой. Но не спасает. Ни хуя не спасает. Даже в забвении я мешаю ему. Как же мне противно от этого. Как же я жалею, что настолько вплёлся, впаялся в него, что стал не то, что частью, а им - Сорой. Я никогда не буду жалеть о том, что было, никогда не прокляну нашу любовь, но... Всё, что было, теперь выливается в жёсткое безумие, ледяными слезами по щекам, сорванным голосом в ночи, и нет противоядия. А Сора всё больше увядает, меняет гардероб, всё больше чахнет, истончается, рвётся, как нить - на глазах, иссыхает и, передвигаясь по квартире, шаркает стопами. Ног уже не поднять. На висках не кожа, корка - часто трёт виски. Вновь меняет причёску, чуть выбривает справа и внизу шеи. Красиво, но дико. Хотя Соре идёт. Определённо. Красится в синий, потом в красный, потом в чёрный, вытравливая в белесый прядь. Часто перезаплетает косичку, дёргает её, жуёт часами - успокаивается. А в ухе тоннель. В брови кольцо, в губе тоже. Совсем озверел, как-будто помешался, словно тронулся умом, но при этом мыслит здраво. - Что же с тобой случилось, Харт? - Спросил Сора пустоту однажды, а у меня комок подступил к горлу и заболели старые раны. Словно глотку перекрыло, как-будто прошлись напильником по шее, по кадыку, да так, что кровь брызжет в стороны и кожа лохмотьями свисает по краям. Раскалённые иглы в пятки и уже не устоять. Валюсь, там, где стоял. Оседаю грузно и жмурю глаза. Это не то, что хотелось бы вспоминать. Это не то, о чём можно было бы поведать. Это не то! Тебе лучше не уточнять, Сора... Тебе. Лучше. Не. Уточнять!       Так получилось, что я не просто местный изгой. Я тот, кого хотят. Хотят использовать. Тело, душу, всё. Хотят, как долбаную сучку. Блядь! И отнюдь не за красивые глаза. Нет. Просто у сучных зэков свербит член, постоянные просмотры порно-журналов не улучшают состояния их либидо, от чего те злятся, бесятся, смотрят на меня так, словно сожрать готовы. Вот прям живьём, отодрать по куску плоти, смачно жуя, громко чавкая, мыча от удовольствия и хищно наслаждаясь тем, что происходит.       Шакал видит. Шакал молчит. Следит за обстановкой.       Жизнь в страхе - это не то, совсем не то, что на свободе. Здесь, за забором с колючкой, всё хуже. Я почти не спал, ходил, опасаясь. Старался не быть один. Шакал, как и обещал, не давал меня в обиду - всё, что происходило в бараке, только в бараке и оставалось. За пределы камеры мои унижения не выходили. Шакал внушал уважение и страх. Он ловко правил балом. Но... Какое ему дело до моих душевных порывов внутри барака, когда перед парнем предстало шикарное зрелище? Все мы здесь - словно бойцы известной арены. Грр!       Тишка - зэк-недоумок со 105-й статьёй. Убил какого-то мужика за то, что тот прикурить не дал. Гопник, с выжженным клеем мозгом - токсикоман, стеклянными мутными глазами, огромными передними зубами, за что и получил прозвище, сальными шутками и абсолютным отторжением от правил поведения. Обычно зэки-новички быстро всё схватывают, начиная слушаться старших, этот же лез вверх. И его не грохнули и не приставили к стенке, дабы сильно отмутузить только за то, что из Тишки вышел хороший клоун. Сокамерникам это нравилось. Над парнем можно было отлично стебануться, а он вёлся - наивно и доверчиво, при этом был мстителен и жесток.       Скука - здесь одно из худших зол.       В то утро, стоило закончиться завтраку, как Тишка полез ко мне. И да, я по идее должен был обслужить его, с широкого позволения Шакала. Которое тот дал всему бараку, дабы меня не прессовали вне родных стен - бесценный обмен, но... Тишка зарвался.       Он резко развернул меня, пытаясь содрать штаны. Вокруг смех, подбадривания то ли меня, то ли его - не важно, страшно. Только не это. Быстрый взгляд на Шакала, тот лишь смотрит, как всегда смотрит своими невозможными глазами, и ни один мускул лица не дрогнул - маска и точка. Это не значит, что он позволил вольничать Тишке, но определённо, Главный не против шоу. А меня холодный озноб пробрал. Тишка уже крутит руку, заламывает, вжимает меня в железную дверь, таки стягивая вещи. Металл гудит, отдаваясь вибрацией в теле и звоном в голове. Дёргаюсь, трясусь, выдираюсь из хватки, ощущая, как Тишка мажет языком, широко и влажно по задней стороне шеи. Передёргивает. Солёное и горячее из глаз.       Это предел.       Чужая рука сжимает мой вялый член через ткань, осатаневшее тело прижимается сзади, втирая свой стояк в мою попу. Смех на ухо. Смех за спиной. Адреналин и ненависть по венам. Снова пытаюсь вырваться, сильнее вжимают в железку, отталкиваюсь от поверхности руками, не помогает. Бьёт под колено, заставляя пошатнуться. Злость, ярость от боли, обиды, несправедливости и говна, что вокруг. Тело само, на инстинктах - голова резко назад - затылком по переносице. Вой в спину и я свободен. Смех сокамерников громче, они, как эхо, что полошит в груди. Резкий разворот, Тишка налетает, бьёт в живот, с размаху, рьяно. Сгибаюсь пополам. Толкает, пытается поставить на колени. Замах, удар, кричит - кулаком в его чёртово возбуждение. Ожигает мою скулу вялым ответом кулака. Подныриваю под его конечностью при следующем замахе. Уже не вижу ничего перед собой, только ярость, она застилает глаза ярким алым полотном, дышу сорвано, и кровь, словно кислота - жжёт вены. Действовать, биться, доказать свою способность постоять за себя.       Ору - натурально и громко, словно рык хищника, бросаясь вперёд. Разворот корпуса, замах - локтем в ухо. Приседаю, выдох, ладонь в кулак и тело резко вверх - удар под челюсть. Хруст. Кажется, это мои суставы. А я хочу крови, хочу мести, хочу причинять боль, потому что самому больно, и я щедро делюсь накопленным отрицательным существом с ебанутым зэком. Он пытается дать отпор, царапает мою грудь, над ключицами, лишь усмехаюсь. Тишка бестолково бодает меня головой, размахивает руками, и что-то вопит. Перехватываю за шею - захват, и наношу короткие, быстрые, сильные удары по грудине, по животу, бокам и рёбрам Тишки. Вздрагивает, скулит, сопротивляется, пуская слюну, но не получается освободиться. Сам отталкиваю его - говно, а не человек. Он падает, запинаясь, носом в пол, дышит, сплёвывает кровь из разбитой губы и словно звереет - вновь кидается на меня, как полоумный.       Устал драться. Да и бесполезно с ним. Он не в себе. Зарвался. Тишка летит на меня, брызжа алой слюной, а я жду, миг и отхожу в сторону, всего шаг, но ему не изменить траектории нападения - тело инертно. Ухватываюсь за майку на спине и понимаю, что я должен ЭТО сделать, хоть и не хочу, хоть и противно, но иначе Тишка не отстанет. Иначе меня не поймут. Так. НА-ДО! Всё же мы в конце камеры, у двери, рывок вперёд - толкаю его тело перед собой, по инерции, и подбив колено - чашечку сзади, жду, пока рухнет на пол. Ткань трещит в руке. Рвёт, а я в запале, Тишка на полу. Макаю мордой в сортир, заставляя задыхаться - нажимаю кнопку слива уже не сочувствуя ему. Я правила знаю. Я знаю, что Я прав.       Всё.       Отираю руки о штаны. Осторожно отхожу назад. Не знаю, чего ожидать от сокамерников - молчат, смотрят, усмехаются, следят. Шакал пялится - откровенно и грозно, прибивает к месту грозным взглядом. Сердце в галоп - всего два жеста, и всё замирает. По хуй. Уже не страшно. Будь, что будет. Я так устал. Я имел право защищаться.       - Парня не трогать. Он заслужил отдых, - глубокий баритон Шакала разносится по бараку под громкое фырканье и маты Тишки. - И угостите мужика сигареткой. - Продолжил Шакал, так и не сводя с меня тёмного взгляда.       Какие же у него охуенные глаза. Это каким же нужно быть человеком, что бы ТАК смотреть на людей? Скажи он мне сейчас "выпрыгни в окно", я бы послушался. Взгляд... Его взгляд. Он не просто давит, он покоряет, гипнотизирует, заставляет подчиниться воле хозяина. Озноб по телу. Жар по телу. Дрожь в теле - вящая и острая, покалывает. Страшно. Снова страшно.       Тишка зло отирает лицо, срывает с себя майку и, вскочив на ноги, снова пытается меня достать.       - Хватит! - Шакал зол, это слышно по меди в голосе, она, как пуля - гром выстрела и свист объекта в пространстве, вперёд, до цели. - Сюда иди! - Приказ.       И Тишка подчиняется, идёт на зов, с немым, слепым обожанием в глазах. Стелется, сука. Запоздало понимаю, что тело ноет от ударов зэка, чувствую, что в руке пачка сигарет, осознаю, что Шакал почти не говорит на фене, выделяя себя таким образом среди других. И это только плюсом к его долбаной карме.       - Ш-шакал, - запинаясь лопочет Тишка.       - Разделся и раком. - И пальцами щелчок.       - Ч-что? - Голос предал, дрогнул, всхлип.       Слабость. Зря он так. Все уже поняли, что пацан попал. Я его опустил. Теперь остальные зэки Тишку просто добьют. Не смотрю, не хочу. Мне это не надо. Грязный, в крови и пыли, с разорванной майкой и расстёгнутыми штанами - как есть карабкаюсь, валюсь на койку - злоебучая пальма, закрываю глаза и пытаюсь сбежать. Сбежать отсюда к чёрту, чтобы не быть тупым свидетелем ужаса и хаоса. Но звук не отключить. Он ввинчивается в уши, проникает в голову, заставляет морщится и сожалеть о том, что я вообще родился. Крики ужаса, паники, боли, мольбы рвут кислород, содрагают спёртый воздух. Вонь меди и не только - Тишка обделался. Так всегда бывает. Лайки - побратимы Шакала (и что все своих приспешников с собаками ассоциируют?) жёстко учат жизни зэка, рвут его, буквально, хлюпая кровью задницы заключённого, пока тот давится хрипами и слюной. Он уже не человек.       Не человек.       Я тоже. Но у меня есть воля, точнее отпуск на несколько дней. Знаю, что Шакал не прикоснётся к опущенному - ниже достоинства, а вот меня скоро вновь попользуют. Благо не так, как Тишку. Всего лишь минет, и сейчас - вот прямо сейчас - слыша, как он визжит и рыдает, кричит и просит прекратить, как хрустят его сломанные кости от его же сопротивления, я чётко понимаю - мне ещё повезло. А рука так и сжимает сигареты - забавный приз, но очень ценный. - Почему ты умер? - Хриплый вопрос в потолок. На часах пять утра. Вторые сутки неспавши. Почему? Хороший вопрос...       Тишка - тварь злопамятная. Его тогда сильно поимели. Шакал был так добр, что разрешил сучкой барака пользоваться и другим камерам - на работе или в душе. И того имели, как хотели, везде, где только можно и нельзя. Драли, как сорвавшиеся с цепи оголодавшие путники. Возможно, если бы Тишка присмирел, то его бы и оставили как достоинство только барака, но тот постоянно огрызался, норовил показать зубы, кусался в прямом и переносном смысле и никак не мог уяснить правила новой жизни. Словно у парня мозг атрофировался, хотя... он же токсикоман. В черепной коробке явно, всё что осталось - это засушенный гербарий из серого вещества.       Как бы то ни было, но Тишка был костью поперёк горла многим. Опять же, убивать пока нет смысла - за пользование свежей (пока что свежей) сучкой можно не плохо срубить выгоды. Вот Шакал и пользовался положением на всю катушку, пригребая к рукам то, на что глаз падал или то, что требовало эго. Меня не трогали с неделю и я действительно отлично отдохнул. Снова минет, но только Шакалу и больше, по его приказу, никто не трогает меня. На это есть Тишка - понятное дело, что если есть чем делиться, кроме единственного варианта, то один из низших зэков переходит в полноценное рабство сильнейшего и только. Никто не был обделён, а значит никаких бунтов. Всё отлично.       Впервые мне показалось, что я благодарен Шакалу. Благодарен настолько, что сосал так, как хотел бы, чтобы отсосали мне. Главный остался доволен. Меня перестали пинать, бить, тыкать. Я стал просто персональной игрушкой Шакала. Тогда мне казалось, что я просто испытываю судьбу, что ещё чуть-чуть и меня тоже пустят по кругу. Ведь Главный - здоровый мужик, секса-то всё равно хочется. Полноценного. Время спустя, Шакал тоже не спал, переживал из-за какой-то сделки, я слышал краем уха утром, но там всё засекречено, лишь обрывки информации. Главный разбудил меня и потребовал снять с него стресс. И всё по новой, но без злобы и боли - заключённый просто расслабился подо мной, позволяя мне вести. Шакал закурил, когда кончил, а я набрался идиотизма и храбрости, чтобы уточнить, почему Главный не спит с зэками, а отделывается лишь минетами.       - На кой тебе это знать? - Шакал фыркнул.       Я и не рассчитывал, что он ответит.       - В целях повышения образованности, чтобы знать, как угодить тебе.       - Хахаха, этим ты мне и нравишься - не подлизываешься, не боишься, но уважаешь. Ну хорошо. Потому что я не педик, потому что ЭТО грязно. Минет - допустимая мера спустить пар, а вот секс - это отвратительно. Вали спать!       - Угу, - лишь отозвался я и шмыгнул на свою шконку.       То, что он ответил мне, говорило лишь о том, что Шакал и сам не рад тому, что здесь творится. Он сам устал от законов и правила "держи лицо". Он такой же человек, как и все, просто ему повезло чуть больше. Вот и всё. Но в одном я был уверен точно - меня не опустят так, как Тишку. Шакал не станет, а другие не посмеют, потому что я сам не позволю.       И всё же...       Я так ждал свободы. Я знал, что меня ждёт Сора. Мой Сора. Я столько ещё всего хотел успеть. Но судьба повернулась задом, предательски набздев на мои желания.       Душевая. Тишку снова отымели. Я же пытаюсь поскорее отмыться и свалить. Работа вымотала, жрать охота, как раз обед.       - Хуесос! - Окрик со спины и тычок в лопатку.       Резкий разворот. Неуловимое движение. Лишь гримаса ликования на разбитой роже Тишки и боль. Боль в боку, под громкий грузный вялый стук сердца в голове, как через толщу воды. Миг. И тело взорвалось красками ужаса, паники и алого. Ноги подогнулись, явная потеря сил. Грохнулся на кафель. Меня заметили. Кто-то позвал врача. Вертухаи в кирзачах. Гомон. Крики. Кто-то что-то кому-то говорит. Всё не важно. Всё это далеко. Лежу на локте, как упал, так и лежу, и не понимаю, что делать, но пялюсь на рану. Пульсирует, жжётся, живот болит так, словно внутри меня мини-атомная война. Слёзы из глаз сами по себе. Не чувствую. Это шок. Я знаю, что шок, но не могу двинуться. Даже упасть полноценно на пол не могу. Не могу и всё тут, словно окоченел разом. Но нет - кровь, много крови, чертовски много крови хлещет из открытой рваной раны. Сучка педовская, умный ход - воткнуть заточку между рёбер, повернуть на пол оборота, чтобы оставить рану открытой, и чуть дёрнуть перо на себя, чтобы лезвие застряло в кости.       Десять минут. В среднем от крови истекают за десять минут. Это же ещё школьный материал.       А сколько у меня осталось?       Меня вырвало от боли и наступила тьма. Меня могли бы спасти, будь мы в до хера навороченной клинике. А тут? Что тут? Не медблок, а аптечка не больше, для моей-то раны. Я помотал головой. Сора вырубился. Отлично. Я рад. А время не стоит на месте, и снова Сора теряет хладнокровие. Теперь он даже на людях начинает ехать крышей. Боль в груди часто колет сердце, но Сора молчит. Он маниакально наслаждается тем, что тело отказывает по частям. И это страшно. Это тоже страшно. И снова, и снова, и снова пьёт, как не в себя. Это уже слишком. - Может ли человек умереть от тоски? - Плавая взглядом по комнате, спрашивает Сора каким-то из вечеров. - Не говори так! - Огрызается Кай. - Я смогу! - Упрямо заявляет Сора и прикрывает глаза, что бы не видеть ужас во взгляде брата. А я стою рядом, просто стою и не знаю, куда себя девать. И хотелось бы винить себя во всём, да не выходит. Просто не выходит. Я так надеялся, что Сора выкарабкается... Так верил в него. Сора... А сейчас он вновь в постели. И голова, как чёртова трибуна стадиона - ревёт, топает, гудит. Я лишь стою и киваю, сам себе киваю. Я-то знаю. Я. Всё. Знаю. И я просто жду. Не скажу, что я не рад. Но я хотел бы иного. Но... Увы. Так уж вышло. Может, это и правильно. Сора мерно дышит. Всё реже и реже. Погружается в глубокий сон. Всё ближе и ближе к черте. - Здравствуй, Сора... Всё ближе ко мне. - Харт?! - Смерть от тоски? Красиво звучит, а? - Усмехаюсь я. Рад, рад - да, я нереально счастлив и на хер всё. Главное, что он рядом. - Ч-что? - Непонимающе озирается по сторонам. А тут и смотреть-то не на что. Вакуум и всё. Даже цвет не понять - то ли темно, то ли светло. А разве важно? - Ты загнал себя, Сора. - Хотелось бы злиться, кричать, обвинять, да не могу. Я действительно эгоистично счастлив. - Твоё сердце остановилось. Во сне. Теперь ты мой. - Твою мать, Харт! Сора порывается вперёд, но ноги подкашиваются. Падает. Успеваю. Ловлю. Объятия стальные, крепкие, нужные. - Мне нравится твой новый стиль... - шепчу ему в ухо, наслаждаясь долгожданным теплом. А он в ответ лишь плачет.

***

- Смотри, - указываю пальцем на фигуру, - Это Кай. И мы идём. К нему. Вперёд. Кай на кладбище. Стоит с двумя букетами на одну могилу - белые лилии мне и жёлтые хризантемы для Соры. Как и обычно. А на надгробном камне - мы - я и Сора. Фото из Крестов со свидания. Кай сидит на оградке могилы, смотрит в камень, словно сквозь него, курит, он стал очень много курить. - Надеюсь хоть в смерти вы будете вместе... - Выдыхает он сизое в пустоту. Это больно, всегда больно видеть живых, которые скучают по усопшим. Но Кай молодец. Он держится. Ради мамы. Ради той штучки со свадьбы Кейбла, кажется, они всё-таки встречаются, или просто трахаются время от времени. Но, как бы то ни было, а собачка-то - чёртов гламурный пудель со стразами на когтях (на хуя?!) - часто бывает у него дома. Но мы не испытываем агонии по поводу того, что мы не с ним, как и он не страдает так, что бы душу наизнанку. Время лечит, и он тоже будет в норме. Как и его мама, которая теперь дышит единственным сыном. Мы с Сорой подходим ближе, запах цветов щекочет нос - приятный аромат. Не сговариваясь, мы с Сорой кладем ладони на плечи Кая - каждый со своей стороны и легонько сжимаем. Делаем вид, но пусть так, но поддерживаем того, кто нам обоим дорог. Это наш способ подбодрить. - Обязательно, брат, - отвечает Сора голосом ветра, хотя Кай и не слышит Сору, но нам и этого достаточно. А Кай справится и сам. Кай чувствует тепло на плечах и от чего-то улыбается, ему больно, он скучает, тоскует, но я чувствую откуда-то, что Кай не ощущает тяжести на душе. Сердце-инвалид его брата давно загнулось. И я знаю, что от чего-то Кай уверен - так для Соры лучше. *********************************** ВЯК: Я вообще НЕ собиралась писать проду. НЕ планировала ни под каким предлогом. Ну НИКАК не видела того, как можно было бы развинтить события после последних строк "СФ". И всё же... Моё маленькое "я" поддалось на бесконечные уговоры и мольбы читателей о том, что вот просто необходимо написать о том, что Сора счастлив. Ага! Не думаю, что моя работа - это именно то, чего желали читатели, но я увидела ситуацию именно так. И никак иначе. Так что - можете закидать помидорами, я всё равно останусь при своём мнении. Ну, начнём! По поводу "АУ": да, я считаю, что этот оридж является АУ по отношению к первой истории из-за Харта. Ситуация с Хартом и Шакалом: да, вообще-то Шакал не должен общаться с минетчиком. Но! 1. Их объединяет общая тайна, а это накладывает свой отпечаток. 2. Харт проявил себя мужиком, а это УМНЫМИ смотрящими бараком/камерой немного, но поощряется. Делается это для того, чтобы показать свою лояльность, расставить приоритеты и вообще - достичь взаимопонимания в камере/бараке. Как бы пример, мол будете хорошо себя вести и будет вам сыр с маслом! Ситуация со смертью Харта: события не форсированы. Зэк просто не понял, ШТО с ним произошло + шок + мало времени на осознание. Вообще, от таких ран умирают от 10 до 20 минут. И не нужно ориентироваться на фильмы, что хлоп и аааа, больно, хряк и сдох! Это галиматья. Боли как таковой может и не быть, точнее она есть, но она не осознаётся, организм автоматически блокирует неугодное телу - инстинкт самосохранения. Гугл в помощь тем, кто не верит, но тут я уточняла у тех, кто побывал в горячих точках (как раз собиралась писать про войну). Так вот. Я взяла за точку отчёта 10 минут жизни после ранения, исходя из того, что: 1. Организм истощён работой и голодом. Кстати, если бы рана была нанесена на полный желудок, то вот тут боль была бы невыносимой и скорее всего был бы болевой шок, а это значит отключка. 2. Харт был в душе. Тело распарено, кровь бежит в разы быстрее, а значит и вытекать тоже будет ни фига не медленно. 3. Рана открыта, кровь сворачивается, но не закупоривает рану и бла-бла-бла, бобик сдох. Дальше, прописывать встречи или воспоминания о встречах Харта и Соры не вижу смысла, потому что, в принципе, Харту некогда об этом думать. Харт растерян, он зациклен на Соре, на том, чтобы тот вновь стал жить, а не существовать. Учитывайте! Ссылки ниже. Начиталась форумов, оккультных работ, да того же Гоголя "Старосветские помещики". Не представляю, как вы отнесётесь к тому, что Сора умер от тоски, но, как утверждают учёные - это реально. Может, это и чушь, но так романтично... *вздыхаю*. Итак: 1. Увы, но я не видела с Сорой Кейбла. Хоть убейте, но этот скользкий ублюдок со своим характером "собака на сене" никак не подходит такому хрупкому и да, несмотря ни на что не потерявшему своей чистоты Соре. Нет, я не считаю, что я идеализирую своих персонажей. Сору я чувствую именно так. 2. Писать, что Сора оправился от боли и... О, чудо! Нашёл себе другого человека, которого смог полюбить... Эээ... Ну, ппц же! Я изначально не хотела писать ничего в проду к СФ, потому что не хотела убить весь драматизм истории чем-то сопливым и явно лишним. Исходя из этого, данная история стала отдельным изданием, а не спешлом к СФ. 3. Да, да, да. Сору я вижу только с Хартом. И точка! 4. Смерть Харта... Думаю, я вас удивила тем, что объяснила, как и почему он умер. Вообще-то, первоначально это действительно должна была быть просто зависть. Но опять же, в первой работе всё только подразумевалось, а тут - чёткие грани. Дальше, сама суть ситуации: почти любой зэк может опустить почти любого другого зэка (почти, потому что высшим кастам зэков такое поведение претит. Ну, там, корона, главнюки рук не марают и т.д. Пафос!). И всё, соответственно, если зэк не сможет себя защитить, то он переходит на самый низший ранг. Дальше, Харт у нас кто? Правильно - вафля, то есть недоопущенный, так как его задница принадлежит лишь ему (тут по идее нужно было бы написать "не распечатана (феня)", но меня ппц, как раздражает это слово, поэтому я его избегаю). Если же к вафле подвалит другой зэк и таки опустит минетчика, то фсё. Тут ничего не спасёт, зэк на самом-самом низу. При чём с учётом того, что он бывший вафля, покровительства ему не видать. При таких условиях оно невозможно. (Чёрт, эти километровые тексты-пояснения... Скоро по тюрьме диссертацию писать буду. Чес слово!). ХD Ладно, забыли. [Бета: Мне нравятся пояснения!! Автор не просто написал текст, но и доносит, ПОЧЕМУ он ТАК написал. Общение! ;D Неее, диссертацию не надо - ее никто читать не будет, а вот про Лешу... Где текст, зараза!! XD ] Так вот, к нашим баранам: если же, зэк, которого пытаются опустить (при этом мы помним, что он вафля), находит в себе силы дать отпор, то, тот зэк, что выпендривался, становится на один уровень и того же ранга, что и этот вафля. Считается, что всё, зэк замаран. Чёртовы правила, как в мире животных, бля - всё решает сила. Им бы ещё прайды и стаи создать и вообще шик будет! [Бета: так у них и есть что-то типа того :Ъ ] Соответственно, зэк налетел на Харта, тот дал отпор. По правилам тюрьмы обязан совершить обряд надругательства, чтобы совсем подавить заключённого, что Харт и сделал подписав себе смертный приговор от тщедушного врага. Кстати, опустить можно не только изнасиловав или заставив отсосать, рожей в парашу - это тоже опустить считается. И уж совсем к слову, именно так и опускают королей зоны. Ну, помним, да, что есть коронованные воры-зэки. Так вот, корону с одного может снять только другой король и именно таким вот грязным, зато весьма целостным для тела заключённого образом. Вообще-то в тюрьмах не разглашается дата выхода того или иного зэка (именно из-за того, чтобы не было некрасивых ситуаций с теми, кто отзвонил), кроме случаев-исключений - выход из-за решётки того или иного главнюка, который обязан уведомить своих подданных (и слово-то какое блядское!) о том, кого он назначает своим преемником. Опять же, этот преемник ОБЯЗАН доказать своё право носить свой новый титул и бла-бла-бла, дальше вам знать не нужно, а то мозг в трубочку будет. Ближе к теме: но, тюрьма - слухами полнится, на том и живут. И, разумеется, все всё всё равно знают. И да, таки зэк узнал о выходе Харта, да, позавидовал его свободе. Хоть эта зависть и не является изначально заявленной мной, но смысл не меняется. Тишка - на фене серый заяц (так-то зайцев много). Поскольку у зэка были заячьи зубы, то ему и дали эту кликуху. Ну, и дабы успокоить буйные умы, скажу вот что: Тишка пока свежий опущенный, поэтому и живёт. Как станет совсем потасканным, его уберут. Из жизни. Вообще. Ну, кому нужны в камере гнойные сифилитики? Презики? В тюрьме? Не, не слышали. Бля, я надеюсь, вы не запутались в пояснениях. Если что - спрашивайте! :) Я не кусаюсь. Ну, если сами не попросите, но это уже попахивает эСэМом. Муж не простит! ХД