Приключения в Стране Советов

Один в поле воин. К этому умозаключению я пришел, выйдя из кабинета ранним вечером слегка размяться. В приемной как всегда был Глазман, разбиравший сваленные на него отчеты по снабжению Московского гарнизона. - Лев Давидович, - улыбнулся он мне, - как вы? Вы не выходили достаточно долго, что мы с товарищем Саломоном начали волноваться! - С кем? – переспросил я, озадаченный прозвучавшим. - С Георгием Викентьевичем! Ваш… - Ах да, припоминаю, - съязвил ваш покорный слуга. – И где же он? - Вообще-то, - замялся Глазман, - он здесь… Я обернулся. Напротив секретарского стола сидел, блестя искусственным глазом, багровомордый Саломон. Живой же, серый и выпуклый, был направлен аккурат на меня. Весь его облик, напряженный стеклянный взгляд внушал мне желание надеть ему на голову мешок или ведро и не видеть больше. В первый раз я сталкивался с таким отчаянным неприятием человека. И как избавиться от него у меня даже идей не было. Хотя… - Вы уволены! – лаконично заявил я ему. – То бишь смещены с должности. Я больше не нуждаюсь в ваших услугах, доброго дня! С этими словами я снова отрезал себя от внешнего мира добрым дюймом отличного дуба в виде собственной двери кабинета. Проблема с неприятным человеком была волшебным образом решена, ведь вряд ли он станет перечить приказам всесильного народного комиссара по военным делам. Исходя из этого, настроение улучшилось, захотелось пить, курить, жрать икру ложками и щупать хорошеньких…Честно, я и сам не знал, кого лучше щупать. С Феликсом мы не виделись вот уже несколько дней. И вопреки всем смелым идеям из фанфиков возможности щупать его мне вряд ли представятся. А что до многочисленных бабенок, которые смотрели на меня масляными взглядами, то с ними не было желания даже заигрывать и пускать пыль в глаза. Зов природы молчал, а, значит, вынужденного общения подобного толка с женщинами не предвидится. В остальном я вел себя прилично и надеялся, что сплетни не плодились вокруг меня табунами. Повеселев, я решил вернуться к делам. Шла вторая неделя моего пребывания в 1918 году. С утра я отказался идти на очередное заседание ЦК, мотивируя это тем, что и так много работы в военном наркомате. И вправду, передо мною лежали сводки на все боеспособные части Москвы и Петрограда. В общей сложности количество людей составляло сто пятьдесят тысяч душ. У меня не было обмундирования хотя бы на половину этих солдат, не было доставочного количества средств на жалования. А главным было то, что три четверти их никогда не участвовало в боевых действиях и не знало основ военной науки. Самым простым и единственным способом устранить эту досадную «мелочь» было устроить курсы в обоих городах. Найти оставшихся членов бывшего Генштаба и заставить их читать лекции солдатне. Именно такую идею я предложил по телефону Склянскому. Заместитель оценил ее; он вообще воспринимал все высказанное мною с какой-то невероятной восторженностью, которая порою сердила не на шутку. Но, порядком устав от собственных неудач, я позволил себе чуточку воспрянуть духом. Положив трубку на место, я хотел уже начать придумывать официальный приказ по формированию военных школ, как вдруг телефон взорвался трелью вновь. - Да? – раздраженно брякнул я. - Лев, - уж этот голос невозможно перепутать ни с чем, - мне нужно, чтобы ты зашел ко мне в кабинет. - Это крайне важно? У меня на очереди встреча с Бонч-Бруевичем и приказ о создании школ военного дела. В трубке затрещало. - Если просьба председателя Совнаркома для тебя ничего не значит, не смею отвлекать. Голос Ленина в мгновение ока стал холодным и едким. - Значит, буду через пять минут, - скороговоркой ответил я, уповая, что он услышал меня перед тем, как бросить трубку телефона. Ссориться с Владимиром Ильичом сейчас было подобно самоубийству. Тем более мы сохраняли молчание вот уже на протяжении недели, с того самого памятно-уничижительного разговора. И разорвать порочный круг после его личного звонка… Это было подобно провидению! Я оказался донельзя пунктуальным, войдя в кабинет Ленина, когда минутная стрелка отсчитала ровно обещанное время. Владимир был сумрачен, стол его походил на поле битвы с кипами бумаг и газет. В свое время мне казалось, что эти самые пресловутые «кипы» - всего лишь нужная для исторических романов бутафория, использующаяся для заполнения пространства письменного стола и создающая эффект деловитости. Однако уже на примере собственного рабочего места моя теория потерпела поражение – в отсутствии компьютера, все базы данных, списки, приказы, договоры, ноты, наброски, речи, все это представляло собой реальные листы бумаги, и они занимали впечатляющий объем в моем кабинете. - Я не могу ничего найти в таком бедламе, - проворчал Ильич, безуспешно перекладывая папки. – Столько проклятых бумажек! - А что ты потерял? - Постановление…Будь оно неладно! - Не это ли? – поднял я первую попавшуюся бумажку с пола. Ленин, едва взглянув, кивнул. - Прочти. Оно было принято на экстренном заседании ЦК, где ты даже не соизволил появиться. Пропустив его колкую реплику мимо ушей, я углубился в чтение. «Немецкому ультиматуму уступить. Английский ультиматум отклонить. (Ибо война против Германии грозит непосредственно большими потерями и бедствиями, чем против Японии… Направить все силы на защиту уральско-кузнецкого района и территории как от Японии, так и от Германии. С Мирбахом вести переговоры в целях выяснения того, обязуются ли заключить мир Финляндии и Украины с Россией и всячески ускорять этот мир, сознавая, что он несет новые аннексии… Начать тотчас эвакуацию на Урал всего вообще и Экспедиции заготовления государственных бумаг в частности….». - Немцы что-то требуют от нас? – спросил я, стараясь не показать своего волнения. - Для заключения советско-финского договора мы должны передать Финляндии форт Ино. Антанта же как всегда просит разорвать Брестский мир в обмен на помощь. - И? – выжидательно склонил я голову, надеясь, что он скажет мне что-то еще. - И…Что ты как наркомвоен думаешь об этом? - Я… - пришел в замешательство наркомвоен, - я предполагаю, что… - Ты не появился ни на одном заседании ЦК. Мало того, что их было целых четыре за последнюю неделю, так еще и одно экстренное. А ты, работаешь?! Его рука с силою ударила по столешнице. - Ты знаешь хотя бы, что мы обсуждали на заседаниях?! Неужели ты настолько стал слеп и глух ко всему, что окружает тебя? - Я погрузился в военный наркомат, как ты и требовал. У меня сто двадцать тысяч необстрелянных юнцов и буржуа, первые пятьдесят тысяч из которых умрут в ближайшие два месяца, если начнется война. Что ты хочешь от меня, Володя? – внезапно рявкнул я. – Чтобы я чванливо и важно голосил речи за трибуной? Чтобы праздно голосовал за то или иное крайне бездарное дело?! Несмотря на страх перед ним, бешенство оказалось сильнее. - Ты называешь крах нашего правительства «бездарным делом»?! – заорал он мне в лицо. – Ты знаешь о том, что происходит? Брестский мир, который был так важен для нас в качестве передышки от войны, отколол многих большевиков, занимавших ответственные посты. Организации ослабли. Неужели ты не чувствуешь, что даже твой наркомат трещит по швам? И когда только события успевают столь скоропостижно сменяться… - У меня немного стоящих работников, но лишь они держат все на плаву. Они помогают мне, - посмотрел я в глаза Ленина. – Те, кто предан нам, пойдут до конца. - Пойдут…Да только куда? За Урал? На Дальний Восток? Вся энергия будто покинула Ильича. Мешком он упал в кресло, устало глядя перед собой. - Надвигается голод. Он охватит всю страну. Губернии запылают мятежом и ненавистью. Их начнут подстрекать царские генералы, осевшие на Дону и Кубани. А с другой стороны немцы точат штыки, разбивая лагеря в Белоруссии и на западе Украины. Английский десант в Мурманске, японский на Дальнем Востоке. Мы окружены… В конечном итоге они все двинутся на Москву и Петроград. Мы будем отступать на восток, пока… - Море и японцы не поглотят нас, - оборвал я его. – Отступать равносильно смерти. Чего мы переждем, сидя на Курильских островах? Голод? Войну? Пока сами не подохнем?! - Наконец-то я вижу Льва, - усмехнулся Ленин. – Мне этого не хватало. Неужто угрозами я сумел добиться от тебя реакции? Ты никогда не был кабинетной крысой. А сейчас забился в угол, обложился бумагами, как будто тебя не ждут на митингах и выступлениях! - Разъезжая по Москве и горланя, я не соберу боеспособную армию, - брякнул я. - Перестаю тебя понимать. Разве как не словом можно поднять людей на бой? Разве, не горланя и не деря глотку в цирке «Модерн» и остальных местах, мы всколыхнули Петроград, а вслед за ним всю Россию? Я знаю, Лев, что ты не кабинетный работник. Вся эта волокита не привычна тебе. И, быть может, ты решил, что, заперев себя в четырех стенах, сумеешь списками и донесениями создать Красную Армию. Но ты словно забыл опыт Революции! Никогда, слышишь, никогда мы бы не победили тогда! - Я знаю, - вторил ему я. – Но последние события…если будет война, то я должен хотя бы немного успеть подготовить гарнизон. - Мы должны отступать. Международная обстановка может меняться десятки раз, мы сумеем удержаться и вернуться в Петроград и Москву. - Я думал, твои слова про отступление были минутной слабостью. Неужели ты всерьез думаешь, что это верно? - А ты думаешь, что, бросив в бой с немцами и японцами сто двадцать тысяч бывших крестьян и студентов, мы выйдем победителями? - Не выйдем. Нужно время, чтобы подготовить их. Я уже говорил тебе – военные школы под руководством бывших членов Генерального штаба. Это единственный здравый выбор сейчас. - Скрепя сердцем, я, может, и соглашусь, но времени на это нет. Нужно отступать. Я не верил. Честное слово, мне чудилось, что передо мной сидит заводная игрушка, что талдычит из раза в раз одно и то же: «отступать!». Неужто я ошибся во Владимире Ильиче, представляя его бойцом, человеком проницательным и умным? Чего добьемся мы, отступая вглубь страны? Потери и без того шаткой народной веры? Потери еще одной части партийной элиты? Безумие! - Что ты хочешь от меня? Я не разделяю мнения касательно отступления. - Хочу, чтобы ты готовил армию к бою, не забывая об окружающей тебя обстановке. Признайся, Лев, до сегодняшнего разговора ты очень плохо представлял наше положение. Меня это и обеспокоило. Все равно, что идти вслепую! - Я буду приходить на заседания ЦК, уговорил, - усмехнулся я. – И обязательно изучу газетные сводки за последнее время. - Не ёрничай, - помрачнел Ленин. – Неизвестно до смеха ли нам будет через несколько недель. Я уже шел к двери, ноги сами несли меня, будто чувствовали, что я должен уйти немедленно. Лишь у порога, опустив ладонь на изогнутую ручку, обернулся к председателю Совнаркома, что сидел, сгорбившись, смотря сквозь бесчисленные листы. Его лицо, серое и лоснящееся от пота, несмотря на холод, подергивалось. - Ты в порядке? – внутренне содрогнувшись, спросил я. - Странный вопрос, - хмыкнул Ленин, оживая. – Не вполне понятен его смысл. - Как ты себя чувствуешь? - Сносно. Только не выспался. А что за интерес тебе? – его темные глаза впились в меня с угрозой. - Потому что когда-то мы были друзьями. Я выдержал его пристальный, оценивающий взгляд и перед тем, как покинуть кабинет, произнес: - Меньше года назад я пришел в партию благодаря тому, что ты сказал мне. И тысячи большевиков сделали то же самое. Если мы будем бежать после стольких стараний, после боли и унижения прошлого, люди отвернуться от нас окончательно. Поэтому прошу об одном – борись до конца. Ибо я буду. Шпионом и ниндзя в одном лице мне не представилось бы стать в ближайшие месяцы точно. К такому отчасти безутешному выводу я пришел, когда, попытавшись выбраться из Кремля незамеченным, был обнаружен, по меньшей мере, раз десять. Я надвинул фуражку на самые глаза, крался вдоль стен, искал любой черный вход или выход, но товарищи и караульные всячески выводили меня из тени. Поэтому вновь услышав: « Доброго вечера, товарищ наркомвоен!», я плюнул на грядущие сплетни и гордо прошествовал вон. Вечер был холоден, небо, затянутое тучами, казалось, улеглось самым брюхом на вершину Спасской башни. Но для променада и раздумий такая погода подходила отлично. Разгул вдохновения портило лишь отсутствие сизых склонов гор за кремлевской стеной и шапок тумана на их вершинах. Справа от меня вздымалась колокольня Ивана Великого. Невольно я залюбовался мощью ее архитектуры, белыми стенами, золотым крестом, что тускло блестел в сумраке подступающей ночи. Может, я простоял бы здесь дольше, впитывая дыхание веков, но караул, привлеченный моим бездействием, не преминул возникнуть подле. Отбрехавшись и проклиная то, что и на месте постоять нельзя, я отклеился от своей обзорной площадки и побрел дальше. Мимо меня тянулись стены Большого Кремлевского дворца, а с другой стороны шелестел едва показавшейся листвой кремлевский парк. От своего древнего как сама Москва истопника я слышал, что в дальних уголках Тайницкого сада в марте распускались подснежники. А уже в начале мая начиналось настоящее буйство цветов и ароматов. Но сейчас передо мною были лишь едва тронутые листвой деревья и черные, освободившиеся от снега массивы клумб, где еще в прошлые года цвели ирисы и тюльпаны. Сады Кремля были голы и пусты. Силясь отогнать и без того тягостные думы, я свернул под сень столетних деревьев и углубился в парк. В отличие от площади перед дворцом здесь было совсем тихо и безлюдно. Мало кто из большевиков решился бы потратить драгоценные часы отдыха на бесцельную прогулку в такой холод. Вот и я, забыв шарф, очень скоро пожалел о том, что решил покинуть жарко натопленный кабинет. Но желание обдумать происходящее вокруг без лишней суеты гнало меня в самую темноту садов. Выйдя на одну из дорожек, я очутился на еловой аллее. Ветер трепал колючие верхушки, а у подножья смоляных стволов было спокойно и даже тепло. Воздух, пропитанный запахом хвои, не казался таким обжигающе ледяным больше. Вдохнув полной грудью, я понял, что, наконец, нашел отличное место для уединения. Присев на замшелую скамью, я закрыл глаза… … Брестский мир принес раскол в партию. Многие ушли, узнав унизительную цену подписания, и столько же осудили тактику выжидания. Они называли это малодушием, трусостью. Организации и фракции превращались в сцены для междоусобной борьбы, комитеты и наркоматы еле справлялись с поставленными задачами из-за нехватки кадров. Поначалу я не замечал этого, но работа шла все медленнее, неповоротливее; многие планы так и оставались на бумаге, когда безутешный и взмыленный Склянский докладывал мне об отсутствии компетентных людей. Левые эсеры, уйдя в оппозицию, но оставшись легальной партией, красноречиво поносили политику большевиков в прессе, тем самым продолжая расшатывать и без того хрупкие ряды партийцев. Мир принес голод и истощение нефтяных запасов, отдав хлебные районы Украины и Бакинские месторождения. Он бросил черную тень на русскую революцию в глазах западных революционеров и обрек страну на интервенцию Антанты. Немцы видели, что Россия слаба как никогда, поэтому в начале мая началось наступление на Восточном фронте. У меня был четкий подсознательный план. Не вмешиваться в историю. Не менять ее, не принимать решений, которые могли ввергнуть нас в пучину войны раньше времени. Как заманчиво было положиться на спокойное течение действительности. Но разговор с Лениным выбил почву уверенности из-под моих ног. То отчаяние, которое владело председателем Совнаркома, поразило меня. Неужели дела были настолько плохи? И были ли они так ужасны в «прошлом»? Я помнил, что лишь осенью, когда произойдет прорыв фронта и капитуляция Германии, а после и ноябрьская революция, опасность со стороны Запада начнет исчезать. И тогда останется лишь внутренний конфликт с белым движением. Однако до осени было еще, по меньшей мере, три месяца, и я не знал, останется ли история благосклонной к нам. Стоило ли надеяться на нее? Или действовать, наконец? Вступать в войну было равносильно самоубийству. Сколько бы я ни хорохорился, надеясь на скорейшую мобилизацию и обучение, поражение станет делом одной или двух недель. По-ленински отступать - значило не вернуться в Москву и Петроград уже никогда. Покинь мы столицу, поддержка оставшихся у нас сил испарилась бы, как и города, обреченные на растерзание Германией, Антантой и генералами. Но продолжать отстраненно наблюдать… тоже было невозможно. Каждый день уклонения от решения казался мне лишней сотней верст продвижения вражеских армий. И голода… После беседы я действительно изучил последние сводки и секретные депеши. Нарком продовольствия Цурюпа сообщал о катастрофической нехватке продуктов, в первую очередь зерна, на периферии. «…Боюсь, что не более, как через месяц Петроград и Москва ощутят то же самое. Резервы тают, склады пустуют. Но возможности пополнить их нет. Население центральной части России не имеет многочисленных запасов после зимы…». Положение, в котором мы очутились, было ужасающим. Я не знал, что делать. Вспоминая книги Фельштинского, где во многих подробностях были расписаны годы Гражданской войны, я не мог найти ответа на главные вопросы. Складывалось абсурдное ощущение полнейшего бездействия правительства. Что, несмотря на катастрофу, они продолжали праздно сидеть в Кремле, ожидая проклятой революции! В бессильной ярости я ударил по скользкой скамье кулаком. Они и ждали…Они действительно ждут ее и сейчас. - И что мне делать! – закричал я вдруг в полумрак аллеи. – Тоже ждать?! Черт бы вас всех побрал со своей революцией! С вашим идиотским… - Вы абсолютно правы, - раздался мужской голос. Я дернулся от неожиданности. Глаза, привыкшие к полумраку, разглядели в паре метров от меня стоящего на дорожке высокого человека в шинели. Как он сумел подойти так близко, а я даже не услышал его? - Я испугал вас? Прошу простить меня. - Саломон? – изумленно спросил я, узнавая несостоявшегося советника. – Как вы здесь очутились? - Я заметил, что вы идете на прогулку, и отправился следом, дабы вы не потерялись. - Смешно потеряться в Кремлевском парке, - с сомнением произнес я. – Зачем вы пошли за мною? Вы шпионили? - Все для вашего блага, Лев Давидович… - Для моего блага я уволил вас. А вы снова здесь, - ярость закипала во мне. – Какого черта вам нужно от меня? Он шевельнулся, должно быть, захотев приблизиться. - Я хотел поговорить с вами. Вы допустили ошибку, отказав мне в должности, - мягко начал он. – Грядут тяжкие времена, будет Гражданская война, вы сами знаете. И удалять офицера, прошедшего Великую войну, неразумно… - Давайте, наркомвоен будет сам решать, что разумно, а что нет, - перебил я его: наглость военного переходила все границы. – Я выразился ясно, вы освобождены. Если не хотите проблем, покиньте Кремль немедленно. - Что вы подразумеваете под словом «проблемы»? – зашуршала шинель, кажется, что-то звякнуло. – Угрожаете мне? - Это вы мне угрожаете, пытаясь вернуть себе место. - Вы должны начать наступление, товарищ Троцкий. Вы не можете подобно Ленину трястись как кабинетная крыса. Больше всего меня выводил из себя его голос: ровный, слегка укоризненный, словно он журил меня как провинившегося ребенка. - Я не буду обсуждать этот вопрос с вами. Все решено. - Нет, - покачал он головой, - ничего не решено. Вы не знаете, как поступить. Я могу помочь. Мы начнем мобилизацию, вы выступим единым фронтом против Германии… Я сумею найти возможность выйти из продовольственного кризиса. - У вас, видимо, большие угодья и склады в личном имуществе? – усмехался я в ответ, ибо наш разговор начал казаться бредом сумасшедшего. – Или непосредственно связи в правительстве Германии? Или Антанты? Где лучше? - Ах, вы думаете, что я безумен, Лев Давидович. Напротив. Я говорю вам то, что на самом деле существует. Думаете, вы просто так оказались здесь, в этой стране и городе? Нет, на то была воля. Воля судьбы. Признаться, мне начинало становиться жутко от происходящего. Хорошенького советничка хотел получить Троцкий! Да ему на Великой войне точно все мозги отшибло, вот и возомнил себя спасителем. А с помешанными стоило держаться определенного такта…По крайней мере, так говорили на лекциях по психиатрии. - Георгий Викентьевич, я ценю ваши советы, однако вынужден откланяться. Мне пора на ужин. Давайте, вы зайдете ко мне завтра, часов в двенадцать дня. И мы обсудим мобилизацию, запасы, связи… Я поднялся со скамьи, и он сделал шаг навстречу. Думая, что он хочет пожать руку на прощание, ваш покорный слуга протянул ему ладонь. - Доброго вечера Вам, - улыбка тронула мои губы, хотя в сумраке Саломон вряд ли мог разглядеть это. - Вечер продолжается, Лев Давидович, - сдавил он до боли мое предплечье. – Мы не договорили. - Я ухожу, мы договорим завтра. - Нет, - прежняя кротость его голоса сменилась металлом. – Вы выслушаете меня. - Прекрасно, говорите. Искусственный глаз поблескивал. - Вы должны вернуть меня на должность советника. Вместе мы организуем мобилизацию и двинемся авангардом мировой революции в Европу. - Не знал, что у бывшего царского офицера такая похвальная любовь к… - Слушай меня! – гаркнул он внезапно. – Если ты хочешь выжить, то должен слушать, что я говорю! Слушай меня! Рука его нырнула куда-то, и прямо перед моими глазами возник штык-нож. - Если ты не будешь подчиняться, я отрежу тебе язык, - вцепляясь в воротник шинели, прошипел он. – Мы вернемся в Кремль сейчас и вместе напишем директиву. Ты будешь делать, что я скажу, и тогда останешься живым. Ведь именно ты возглавишь правительство. - А Ленина куда ты успел деть? - Ленин не тот, кто нужен этой стране. Он принесет ей лишь зло. Лезвие ножа легло на губы. Дрожь начала бить мое тело, я зажмурился, чувствуя, как страх заполняет сознание. Только не так глупо, так абсурдно. Если я не подчинюсь ему, этот безумец вонзит оружие мне в лицо. Сопротивляться же голыми руками …Все было похоже на дурной сон! Кривой краснолицый человек угрожал и требовал, чтобы я совершил ошибку. Чтобы я поставил под удар Советскую республику. Как мне хотелось тогда проснуться на оттоманке в кабинете и забыть эту нелепую сцену. Выбросить из памяти уродливое лицо со стеклянным глазом. Пальцы Саломона тем временем скользнули по вороту вверх и легли на шею. Он был без перчаток, поэтому я сразу ощутил их холод. - Ты будешь мне подчиняться? – стискивая горло, спросил он. – Будешь? - Отпусти…отпусти меня, - прохрипел я, силясь разжать его ладонь. – Если я умру, какой будет прок?... - Ты начинаешь понимать. Это хорошо. Думай о том, что предстоит сделать. Думай о будущем. Пальцы не ослабили своей хватки. Напротив, они лишь крепче сдавили шею. Я чувствовал, как начинаю задыхаться, как силуэты еловых стволов меркли в моих глазах. Рука безвольно упала вниз, не в силах бороться. Я не справился… Я дал этому мерзавцу победить себя, застать врасплох… Что-то ледяное коснулось моего запястья. Едва соображая, я шевельнулся и сжал рукоять браунинга. Вытащить его из кобуры казалось почти невероятным. Перед моим взором разверзлась темнота, я больше не видел лица Саломона. Лишь чувствовал руки, что душили меня. И ощущал, как дуло уперлось ему грудь. Я не знал, увидел ли он это, я уже ничего не знал. Последнее, что запомнилось перед провалом во тьму, был оглушительный выстрел.