Выгорание

Бывают моменты, когда жизнь требует перемен. Переходные моменты, как смена времен года. Наша весна была чудесна, но наше лето прошло. Мы не заметили осень, и вдруг стало так холодно! Наша любовь уснула, и ее засыпало снегом. Но если уснуть под снегом, то не заметишь, как придет смерть.

«Париж, я люблю тебя!» (эпизод «Сен-Дени» Тома Тыквера)

- Ага, и поэтому у тебя такой привлекательный измученный вид? Ты вздрагиваешь от такого неожиданного заявления и, подняв голову, понимаешь, что пропал – ярко-голубые глаза с лукавыми искорками лишают тебя последней воли, завораживают, утягивают за собой – в мир вечного сумасшествия и погони за тенями – туда, куда ты меньше всего стремился. Она улыбается, и ты, как дурак, улыбаешься ей в ответ. События мчались, словно сбившиеся с пути лошади, мелькали лица, места, но стоило только одному задорному голоску позвать тебя за собой, и ты оставлял неотложные дела, лечебницу, больных и мчался за своей слетевшей со всех катушек предводительницей, с лихим улюлюканьем несущейся навстречу опасности. Ты говорил ей, что причинишь боль, а она только посмеивалась и отвечала, что раз ты так хорошо себя знаешь, то можешь постараться и не делать подобных вещей. И ты поклялся себе, что никогда не причинишь ей вреда. В первый раз вы поцеловались как будто случайно; ты вылечил ее брата, пока магесса занималась своей излюбленной «Бурей», а она потом тебя благодарила, благодарила, хотя ты даже понятия не имел за что. - Он да мама – все, что у меня осталось, - виновато улыбалась она тогда, - А я настолько фиговый целитель, что и себя забываю подлечить иной раз, что уж говорить про моих друзей. Поэтому – спасибо! И в тот миг, казалось, время замерло. Она, улыбаясь, шагнула к тебе, и чмокнула тем самым дружеским поцелуем, которым награждала самых надежных товарищей – но не в щеку, а в губы. Тебя словно ударило током, легкое прикосновение мягких бархатных губ полностью опустошило голову, а солнце внезапно стало нестерпимо слепить глаза. Она так и осталась в твоей памяти: улыбающаяся, озаренная светом весеннего утра, красивая и безмятежная. Потому что больше она никогда не улыбалась. Что произошло с Карвером на Глубинных Тропах рассказал тебе Варрик, поскольку сама Хоук отказывалась об этом говорить. А ты страдал, глядя на нее, ненавидел себя за то, что так часто жаловался на треклятое обиталище порождений тьмы и из-за чего она не взяла тебя с собой. Если бы ты не был таким идиотом, если бы ты был тогда рядом! Если бы ты только мог помочь! Тогда бы эти глаза не были такими пустыми, такими бесконечно печальными! И такими бесцветными, что сжималось сердце. Несмотря на тяготы, она продолжала опекать, словно маленькую девочку, свою великовозрастную мать, которая, разговаривая с тобой, делилась тем, как горда за свою дочь, как чувствует, что они словно поменялись местами – Мариан стала заботливой мамочкой, а Леандра – непослушным ребенком, и как вы оба ей нравитесь. Женщина светло улыбалась, как некогда улыбалась и Хоук, и на душе у тебя становилось легче. Но жизнь продолжала усложняться. Ты, наконец, начал осознавать, насколько опасен для окружающих; и если бы не Хоук, у тебя на руках оказалась бы кровь ни в чем не повинной девочки. Мариан же, полная решимости, встала живым щитом между юной магессой и разъяренным Справедливостью, пока ты, наконец не смог обуздать свой гнев и не ужаснуться тому, что только что хотел совершить. Ты сбежал тогда, как последний трус, понимая, что тебе – чудовищу! – нет места возле такой женщины, как она; что однажды ты очнешься – и обнаружишь ее – мертвую – возле себя, убитую твоей же рукою. И лучше бы она сочла, что не стоит с тобой продолжать отношения уже тогда – но Хоук появилась чуть позже в твоей лечебнице и заместо того, чтобы порвать все нити, связывающие вас, протянула руку помощи. И твои чувства прорвало, как слишком слабую плотину могучий поток воды; ты впился в нее, как утопающий в соломинку, припал к ней, как к роднику с живой водой, силясь слиться с ней, раствориться, исчезнуть, почерпнуть той неведомой силы, которая держала ее, наполняла решимостью защитить всех, кого она любила… - Хоук… - А? - Я люблю тебя. - Я тоже тебя люблю! Создатель преподнес тебе удивительный подарок – у тебя была любимая женщина, место, которое ты мог смело назвать своим домом, друзья, люди, которые благодарили тебя за помощь; и ты понимал, что все это не зря, что Хоук появилась в твоей жизни не случайно. Ты улыбался ей на прощание, когда уходил в лечебницу, а она кричала тебе вдогонку, чтобы ты вовремя поел и возвращался пораньше домой. И словно по чьей-то злой воле те подарки судьбы, дарованные тебе и самые дорогие на свете, стали отниматься. Ты до сих пор не можешь забыть то мерзкое безумно-торжествующее выражение лица Квентина и Леандру, сшитую из множества кусков. Состояние Мариан трудно было описать словами; ее зрачки расширились, сама она стала белой, как полотно, а из ее горла, заглушая последнее слова сумасшедшего мага, вырвался страшный нечеловеческий крик, полный ярости и боли. Все, кто находился рядом с ней – а это был ты, Варрик и Фенрис, - остолбенели от ужаса, поскольку в тот же самый момент помещение буквально взорвалось огнем. Стены, пол, потолок, воздух – все было наполнено огнем, и сама Хоук словно горела, словно сама она была огнем, излитым в своей ярости. Демонов сметало еще до того, как они успели появляться полностью, немногочисленная мебель и утварь съеживалась, плавилась, обращалась во прах, а самого Квентина смяло и отбросило к стене, как тряпичную куклу. Помнится, ни ты, ни Варрик не решились тогда подойти к ней в таком состоянии; один лишь Фенрис, обладающий иммунностью к магии, смог к ней пробиться, хотя его самого чуть не спалило в том кошмаре. Тебя всегда удивляли их отношения: Хоук была всецело твоей, сам эльф крутил интрижку с Изабеллой, но между ними было настолько глубокое чувство доверия и взаимопонимания, что ты только диву давался и иногда набрасывался на нее со вспышками необоснованной ревности. Однажды Варрик по этому поводу заметил, что «дружим мы с одними, а любим других». И тогда-то ты понял, что их дружба более чем окупается. Из состояния яростного изничтожения всех и вся Мариан вскорости перешла к глубокой апатии. На вид казалось, что она постарела на несколько лет, и это был второй раз в жизни, когда ты видел этот бесконечно тоскливый, пустой взгляд. Тогда ты был рядом с ней, но опять не мог ничем помочь. Проклятье! Зачем Создатель дал тебе эту силу; зачем ты обучался целительским умениям, если не в силах ни в чем помочь тому, кому это нужнее всего?! Хоук молчала, а ты понимал, как растет и усиливается пропасть между вами. События, последовавшие почти сразу после смерти Леандры заставили Хоук через силу собраться, и ты в очередной раз поразился ее воли к жизни: воистину, титул Защитницы Киркволла, присвоенный магессе, звучал как нонсенс. - Леандра могла бы гордиться своей дочерью, - тихо сказал Варрик, глядя с насмешкой, как в бессильной злобе мечется Мередит. - Гордиться? – хмуро фыркнул Фенрис и кивком указал на девушку, - Ты взгляни на нее! Она выглядит, как измученный раб, на которого взвалили ящик с камнями! Почему вообще она должна всем помогать?! Ей самой хоть раз кто-нибудь помог?! Ты глядишь на сгорбившуюся фигуру новой Защитницы посреди ликующей толпы спасенных аристократов, и понимаешь, как страшная аналогия, приведенная Фенрисом, больно режет сердце. Смерть наместника только усугубила дело. Мередит зверствовала. Орсино возражал. Хоук опять оказалась между молотом и наковальней. Она перестала шутить, мрачное выражение никогда не сходило с ее лица, а попытки Варрика поострить по поводу того, что не покусал ли ее на досуге Фенрис, терпели крах. Расстояние между вами все увеличивалось. Ты все свои силы стал вкладывать в дело освобождения магов, Хоук превратили в буфер между двумя враждующими сторонами; и трещина, зародившаяся между вами три года назад, ширилась и крепла. Все ваши разговоры заканчивались ссорами. Она обижалась на то, что ты ей ничего не говоришь - ты лгал ей; она умоляла вести себя осторожнее, не ввязываться лишний раз в борьбу с храмовниками, ты называл ее изменницей и хлопал дверью. Ты уходил, она кричала. - Андерс, я прошу тебя, не оставляй меня. Пойми, ты – единственное, что у меня осталось; будь осторожнее, умоляю! - Извини, Хоук, но мне некогда. - Андерс! АндерсАндерсАндерс…. Иногда все же тебя пронимало, и ты прижимал ее к себе, такую родную, такую печальную и тихо шептал на ухо: - Я люблю тебя… - Я тоже. Кто додумался до такой идеи – ты или Справедливость - ты не знал, однако действовать стоило незамедлительно. И ты вновь решился на обман. В конечном счете, Хоук поймет, Хоук должна все понять… - Странный ритуал. Ты точно уверен, что он тебе поможет? - Надеюсь. Ты ведь хочешь, чтобы я был с тобой? Усталый вздох и поникшая голова. - Хорошо, Андерс. Хорошо, Андерс… Да, Архидемон тебя дери, этого ты и добивался! Глядя на взвивающееся в ночное небо пламя, на искаженное лицо женщины, которое называл своей любимой, ты прямо таки этого и хотел! Только в этот момент осознание того, сколько жизней унес этот взрыв; что ты только что предал самого дорогого и верного тебе человека ты осознал все, что натворил. Ты осознал, что эта женщина ничего тебе не должна, что она никому ничего не должна – она и так отдала больше, чем ты и весь этот проклятый город заслуживает! Она кричала. Злобно и яростно, с проскальзывающими нотками истерики в голосе. Как же она, должно быть, тебя ненавидит… - Хоук… - Пошел вон!!! Ты срываешься с места и уходишь; сзади начинает истерить Себастьян, которого она в очень грубой форме посылает куда подальше. Город наполнен огнем, кровь буквально течет по улицам, а ты идешь по направлению к порту, в Казематы, чтобы примкнуть к тем, кого так безжалостно подставил под нож храмовникам. Ты возвращаешься к ней, как побитый пес, но она, не удостоив тебя даже взглядом, вновь несется в бой. Женщина, любовь которой стоила все золото этого мира. И которую ты так бездарно растратил. Все завершилось так, как и должно было быть; но все прекрасно понимали, что это только лишь начало. Киркволл остался далеко позади, но в небе до сих пор виден столб дыма на том месте, где когда-то стояла церковь. Ты плетешься вслед за ней, ненавидя и презирая себя до глубины души и ни на что не надеясь. - Хоук? Она оборачивается – и ты видишь, что от нее ничего фактически не осталось, она выгорела вся, как тонкая свеча с большим фитилем. Нет больше той лучезарной девочки, которая, розовея от смущения, целовала тебя тем далеким весенним утром – только сосущая, черная пустота и бескрайняя тоска в серых бесцветных глазах. - Хоук… Я люблю тебя! - Я это уже слышала.