Соут Сайд не верит в любовь

Лип видит отношения Йена и Микки чем-то вроде сомнительной пародии на сказку о Красавице и Чудовище. Выдержано всё в лучших традициях Диснея — море пиздостраданий и всепоглощающая сила любви, которая раз за разом побеждает всё. Придраться совершенно не к чему — Милкович уже ни раз доказывал искренность своих намерений. И не то, чтобы Лип сомневался во всём этом, просто Йен — этот рыжий маленький пиздюк — его младший брат, и Лип прекрасно помнит, во что пару лет назад вылилась его маленькая игра в семью с Микки — депрессия, армия и прочая хуйня, с которой они разбираются до сих пор. Лип никого не винит — это грёбаная жизнь, что тут взять. Но, если история повторится, он оторвёт на хуй Милковичу голову. Фиона перестала верить в любовь до гроба и прочую чушь, когда ей исполнилось двадцать и она сделала свой первый и, пока что единственный, аборт, в следствии того, что её парень — как там звали этого мудилу? — собрал свои вещи и свалил в неизвестном направлении сразу, как только узнал, что гондон, видимо, всё-таки порвался. После истории с Джимми-Стивом пришло туповатое осознание, что это в самом деле всё брехня — какие к хуям взаимные чувства, у кого они бывают, чёрт возьми? И сейчас, смотря на то, как Микки, Микки Милкович, вашу мать, а не какой-нибудь мальчик из церковной школы или просто приличной семьи, складывает одной рукой чистые футболки, второй в это время довольно ловко орудуя утюгом, ей хотелось верить, что она ошибалась все эти годы. Френк всегда знал, что Йен пойдёт по стопам матери — то, что рыжий чокнулся, сюрпризом для него не стало. Отношения с сыном у него не сложились ещё с самого детства — было в мелком что-то такое, что заставляло старшего Галлагера неприязненно ёжиться в присутствии пацана. Френк не искал лишних встреч с отпрыском и откровенно его не любил, но, когда застукал того в шестнадцать, трахающим араба — взрослого женатого мужика, между прочим — особо не удивился. Подумаешь, делов. А когда пиздюк оприходовал сынка главного отморозка района, это даже вызвало у Галлагера некое чувство гордости — Микки был не какой-то там безмозглой малолетней шлюхенцией или мечтательным педиком, нет, Микки был парень со стальными яйцами. В целом, конечно, Френк не занимался такой хуйнёй, как размышлениями на тему своего не самого любимого чада и его гейских наклонностях, но, спустя пару лет с памятного дня, наблюдая за тем, как Микки Милкович постоянно мелькает тут и там, отираясь рядом с рыжим и, даже открыто признаётся всем, что он, выкусите нахуй — педик — видел в нём себя, во время своей больной влюблённости в Монику. Такие, как Йен, шансов не оставляли — вцепятся в душу железной хваткой и пиши пропало. Карл испытывал необъяснимое любопытство, когда видел Йена и Микки вместе. Наблюдать за тем, как Милкович, несомненно мужик с понятиями, который мог дать пиздюлей кому угодно, заваривает по утрам кофе его старшему брату и смотрит так, что вот ещё чуть-чуть, и кровь носом пойдёт, было пиздец как увлекательно. Йен же был просто невъебически, не скрываемо, счастлив, что само по себе Карл считал вполне себе весомым доводом закрыть глаза на любую хуйню, которую кто-то мог сказать против. Сосите. Кев мог привести в пользу Йена Галлагера как минимум три весомых аргумента: парень любил детей, слушал пост-рок и увлекался спортом. Зачёт. Йен вообще был положительный настолько, насколько мог человек, выросший в Соут Сайде с слегка поехавшей головой между делом. Ви называла Галлагера и Микки «сладкой парочкой» и, боже ты мой, всегда делала такое лицо, что Кевину хотелось провалиться сквозь землю — серьёзно, откуда у женщин такая маниакальная любовь к педикам? Так или иначе, сам он против ничего не имел. Хорошие ребята. Йену было плевать, что думали и могли подумать люди вокруг. Микки плевать было подавно — он это дал чётко понять, когда открыто признался в том, что любит хуи сосать, идите вы все на хуй. Точнее, один определённый хуй. Йену было откровенно похеру, верил Соут Сайд в их любовь или нет. По одной простой причине — в неё верил он сам.