Роза. Дети ночного подполья

      В центре комнаты на тёмной поверхности дубового стола стоит ваза с единственной, бронзовой розой, а вокруг стоят люди.       Окна были плотно завешаны, во-первых, по причине лютых декабрьских морозов, вихрем сквозняка врывающихся сквозь узкие щели в штукатурке. И, во-вторых: эти люди собрались здесь нелегально, и никто посторонний не должен был увидеть свет в той квартире.       Все они совершенно разные: из разных земель, разных национальностей, родом из разных классов, но их объединяли одно имя и одна цель. Социал-демократы, идущие по пятам наследия Чернышевского и Герцена, агитаторы и революционеры, кои объявили войну рабской монархии. По здешним юридическим законам — преступники. Но каждый из них отличается смелым сердцем и отважной душой, и так же, как другие выбирали, по юридическим законам жить или по нравственным. — Товарищи, — слово взяла женщина, стоявшая в центре. — Деятельность Пилсудского и ППС всегда давали повод насторожиться, но сейчас вопрос встал ребром. Случилась революция, его фракция начала вести себя агрессивнее. Все мы помним печальную «Кровавую среду». — Не будем так драматизировать, Роза. На самом деле революция дала нам огромный положительный толчок! — возразил ей партиец средних лет в чёрном сюртуке. — Теперь можно спать спокойно: дело в шляпе. Для Пилсудского мы стали крупной занозой и хорошенько подпортили ему работу за этот год… — Именно по названной тобой причине нужно быть особенно начеку, — перебила его Роза. Она была небольшого роста, хрома на одну ногу, её голова выглядела большой относительно миниатюрного тела. Все эти физические недостатки женщина пыталась скрыть, нося длинные платья и фетровые шляпы с широкими полями. — Надо всегда готовиться к худшему — Пилсудскому не терпится видеть карательные судебные списки с нашими именами. Он их, не глядя на заключения следственного и судебного процесса, подпишет. Ладно, полно об этом, вернемся к нашим баранам. Как у вас, скажите, обстоят дела с агитацией? Знаю, после съезда в Стокгольме ситуация в городе обострилась, многие граждане решились активно действовать на одной стороне с нами. — Вчера ко мне явился один молодой человек и просил, чтобы его приняли в СДКПиЛ, — ответил ей молодой мужчина лет тридцати. Он находился практически на противоположной стороне от женщины и возвышался надо всеми, исподлобья глядя зелёными пронзительными глазами с нездоровыми тёмными кругами вокруг. — Я, естественно, спросил, готов ли он пойти на риск, и понимает ли, против чего мы выступаем. Он сказал от лица молодёжного круга, что наша программа ему ближе, чем националистическая система Пилсудского. — А кем этот юноша будет по национальности? — вдруг спросил его партиец в сюртуке. — Это не важно, но интересно было бы узнать. — А по каким критериям вы собираетесь его судить? — строго спросил зеленоглазый. — Если б тот был евреем, то понятно, почему он не импонирует ППС, а если поляк… — сюртучный сделал неудобную паузу и тут же продолжил. — От лица любого круга или класса может говорить только тот человек, который без каких либо личных идей фикс доносит до других мнение большинства. А большинство нашей молодёжи — поляки. — Могу вас заверить, этот юноша поляк, — твёрдо и желчно заверил зеленоглазый социал-демократ. — Более того, через пару дней он обещал привести ко мне трёх своих товарищей. — Ваша теория интересна, только вот идеей фикс для каждого из нас должен быть интернационал, — Роза возражала сюртучному. — Был бы то еврей, русский или поляк — совершенно не имеет значения, главное, что этот человек на нашей стороне, что он готов агитировать, бороться за построение справедливого, социалистического общества. И к чему мы снова обсуждаем очевидные для каждого из нас вещи?..       Последние слова Розы были произнесены не нарочно - что называют мыслями вслух. Прозвучал данный риторический вопрос с мотивом разочарования. Её товарищи это уловили, некоторые обменялись многозначительными взглядами. — Может быть, сделаем паузу? — предложил кто-то, когда минута молчания чересчур затянулась. — Пожалуй, да, — кивнула женщина и торопливо объявила десятиминутный перерыв.       Расходиться было некуда, ибо квартира напоминала корабельную тесную каюту. Некоторые предпочли остаться за столом, остальные выходили в вестибюль, в тамбур, чтобы покурить — ночь обещала быть зябкой и холодной, нужно было как-то согреться.       Социал-демократ с мутными зелёными глазами также покинул круглый стол. Отчего-то во время заседания ему не давал покоя одинокий цветок, стоящий в вазе — красивый, но с колкими и острыми шипами, которые забыли срезать, оттого к нему боялись прикоснуться — из-за страха уколоться. Таким же себя чувствовал и он — Феликс Дзержинский.       Толпа шелестящих в разговорах однопартийцев давила на него психически: социал-демократ, привыкший к одиночеству, чурался мест скоплений товарищей. Он отнюдь не питал к ним личной неприязни, сказывались особенности характера и положения. Дзержинский вышел в вестибюль, который пустовал — все выходили в тамбур — и закурил. После двух затяжек он начал кашлять, однако это не остановило его — курить хотелось ужасно сильно, как будто Феликс понимал, что в ближайшее время более закурить ему не удастся.       Вскоре он почувствовал рядом с собой чужое присутствие и начал раздражаться. Все социал-демократы прекрасно знали: когда курит Дзержинский к нему лучше не подходить. Несмотря на все альтруистические убеждения, он был интровертом, не отличающийся чрезмерной общительностью. Однако кому вдруг именно сейчас понадобилась его личность? Неужели не видно, что тот не желает ни с кем разговаривать? — Ты чем-то встревожен? — тихо спросила Роза, внимательно сощурив глаза. Она. Эти прекрасные и пронзительные глаза видят всех и вся глубоко насквозь. — Без оснований, — холодно ответил Феликс. – У меня такое очень часто, видимо, из-за тюремных скитаний. — Пойми, волнения, беспокойства не бывают случайными. У тебя очень острая интуиция, а при невольном заточении она развивается ещё сильней. — Я не верю в подобные вещи, — мрачно отрезал он. — Ну и зря, — тон Розы на удивление звучал спокойно и непринуждённо, не так, как давеча на собрании. — Нужно слушать свой внутренний голос: как он говорит, так и нужно всегда поступать. А там тебе уже решать, гипноз, телепатия или интуиция… — Забавная шутка, — с горькой иронией сказал Феликс. — Желательно, конечно, всё это вместе для досуга. — Всё в твоих руках, а пока в словах чувствуется неуверенность, — Люксембург вопрошающе глядела на собеседника, вызывая у последнего смешанные чувства. — Тебя беспокоит возможность нового ареста? — Их было слишком много, чтобы бояться, — невротично хмыкнул Дзержинский, скобля ногтём шершавую поверхность стены. — Революция расставит всё на свои места. Думаю, что очень скоро нам больше не придётся подпольно работать. — Это было бы прекрасно. Я мечтаю об этом… — Роза обхватила себя руками и глубоко вздохнула. — Скорее уж социализм.       В вестибюле царил полумрак, сложно было различить даже мелькавший вдали, у выхода, чей-то силуэт. Феликс вдруг отстранил от уст сигарету и решил взглянуть на неё, прямо, глаза в глаза: он повернулся к ней и долго с высоты своего роста смотрел в лицо Розе, не произнеся ни слова.       Её резкие скулы слабо мерцают в полутени серебристым оттенком, тёмно-каштановые волосы собраны в объёмную прическу, открывая высокий лоб, огромные глаза из-под изогнутых тонких бровей с хитрым прищуром смотрят то ли насмешливо, то ли горделиво, то ли сопереживающе; она похожа на птицу — ворону, но какую ворону! Любой бы лебедь подох от зависти к такой птице, в которую бы могла обратиться эта великая женщина. Розалия Люксембург — выдающийся социал-демократический лидер, истинная неистовая революционерка и агитатор. Всегда он видел её на трибуне, произносящую горячую речь, а сейчас она для него - просто Роза. Стоит перед ним, не провозглашая лозунгов, не пытаясь агитировать, не ведя политических бесед, а он не в заключении и не в бегах. Так необычно, совершенно бессмысленно и так, в тоже время, просто. — Как всё же встревожен твой взгляд, Юзеф, — задумчиво произнесла она, нарушая гипнотическое молчание между ними. — И, несмотря на то, что я вижу, будешь утверждать, что ты спокоен? — Не нужно переживать за меня, — Дзержинский снова сделал затяжку и выдохнул серый, ядовитый дым. — Подобный покой для меня тревожнее, чем биение сердца во время побегов.       Лгать не хотелось. Вернее, лгать не хотелось именно Розе. Слишком томительны и глубоки её темные глаза, что говорить о несвойственных женщине уме и проницательности. Уж она-то была и останется великой альтруисткой. Первая, кто послушала Феликса и одобрила его предложение объединиться с РСДРП. — В твоей душе никогда не будет покоя, — размеренно говорила Роза. Каждое её слово как капля росы на жесткие листья. Она поднимает свою руку и нежно опускает ладонь на плечо Феликса. — Твоя совесть чиста, Юзеф, ты честно и отважно борешься и всегда сражался за свободу пролетариата. Противоречия тебя, почему-то, всё равно рвут на части при твоих железных убеждениях. — Мирная и безмятежная жизнь на этом островке под названием Российская Империя отравлена злобой и неуёмным тщеславием. Праведники вынуждены томиться, правительство ещё не низвергнуто, а мудрецы должны скрывать свои мысли, чтобы не погибнуть. — Ответь честно, ты начал разочаровываться в революции?       Дзержинский опустил длинные ресницы и с горечью ухмыльнулся: сколько уже лет они боролись против капитализма, буржуазии и аристократии? Сколько времени, сил, человеческих жизней было отдано в жертву мечте о справедливости, человеческом равенстве и братстве? Цель оправдывает средства? Только загубленная судьба, здоровье и бесконечное подполье. Дети ночи, дети подполья. Тёмные люди со светом идеи в глазах. Только звезда мысли о социализме освещает путь сквозь непроглядную, беззвёздную декабрьскую ночь. И кто может знать, сколько ещё продлится сей тихий Ад по дороге Данте в Чистилище, а затем — в Рай?..       «Кто гарантирует, что больше не погибнет ни одна невинная душа, моя дорогая Роза? Ведь в бога мы не верим, к кому нам обращаться с нашими мольбами и возгласами?»       «К звёздам, Юзеф. К ночи, после которой всегда наступает заря, тебе ли не знать, Астроном?» — Никогда! — на этом восклицании он бросил затлевшую сигарету на пол и придавил подошвой сапога с таким презрением, будто это была не сигарета, а какой бы нибудь превосходительство или же сам император. «Прости меня, моя дорогая Роза! Хотя какая тут может быть милость с твоей стороны за мою минутную трусость и слабость.»       Феликс дотронулся до белоснежной руки Розы на его плече, крепко сжимая её в своей ладони, целуя, жертвенно и клятвенно повторяя, подобно исповедавшемуся фанатику. — Никогда!..       Из глубокого кармана плаща, накинутой на плечи женщины в защиту от зимнего варшавского холода, Роза вынула какой-то предмет — в сумраке Дзержинский не сразу различил. Однако по мере приближения предмета к глазам, социал-демократ вздохнул — это был маленький, ещё не раскрывшийся бутон алой розы, похожей на ту, что стояла сейчас в вазе на столе. — Где же ты их достаёшь в такие морозы? — с растерянной улыбкой произнёс Феликс, глядя на цветок. — Всегда должны быть цветы, Юзеф, — лаконично ответила она с улыбкой, разжимая окоченевшую ладонь революционера и опуская в неё розу. — Если видишь, что кто-то печален и грустен — дари цветы. Тем, кого ты любишь, дари цветы. Как бы плохо тебе ни было, всегда помни о цветах. Помни о мире, который настанет после нашей работы, там будет много цветов...       Дзержинский не любил светлых тонов, перестал любить поэзию, переносить на дух мыльные оперы, танцы и песни. Взамен ему доставляло неимоверное удовольствие ненависть, страх, розни, а самое главное — жестокость. К буржуазии, монархистам — черт с ними. Чёрно-белые оттенки. Это его железные принципы, но сейчас они словно растворились. Растворяется стена, которая его окружила. Феликс не отвергал тех чувств, которые атаковали душу и сердце. Это неистовая война между разумом и сердцем будет продолжаться на протяжении всей жизни.       Однако сейчас — тёплый покой. В эти самые минуты возникает невольное желание рассмеяться, нарисовать огромную картину или написать невероятно длинную поэму трёхстопным ямбом, петь песни, танцевать, разбежаться и лететь, не видя и не слыша ничего вокруг… — Нужно идти, Юзеф, — вдруг произносит Роза, отстраняясь, и эти слова безжалостно пригвоздили сущность Феликса к столбу, на котором распяли Христа. — Время неспокойное, следует поскорей закончить собрание...       Срываются все эти желания в один миг — как если бы наслаждались идеальной зеркальной гладью озера, а кто-то бросил туда камень. И больше не улыбаешься, тем более не смеёшься, не рисуешь и не сочиняешь стихи. Охватывает ненависть до дрожи в теле и, скрепя сердце и сжимая зубы, затаённо ждёшь, когда объект той самой неизвестной ненависти наконец исчезнет. Чтобы потом молча улыбнуться, пока никто не видит.       Сердце затрепетало так, словно Феликс понял - это был один из немногих спокойных зимних вечеров в его жизни. Он обернулся ей вслед из тёмного вестибюля, не спеша идти за ней, желая что-то сказать — что-то до безумия важное, но разве не всё уже сказано? Он же видит её такой не в последний раз? Вздор, пустые подозрения, проклятые нервы шалят! А впереди ещё обсуждение избрания Второй Государственной Думы...       Мирная и безмятежная жизнь на этом островке под названием Российская Империя отравлена злобой и неуёмным тщеславием. Праведники томятся, правительство ещё не низвергнуто, а мудрецы должны скрывать свои мысли, чтобы не погибнуть.