Dead boy on the Isle of Berk

Хранители натолкнулись на викингов ровно неделю назад, так, собственно, и произошло их знакомство. Тогда был ужасный шторм, испытание новых саней Северянина происходило тогда же. Неудивительно, что пятиметровые волны, рвущий кожу ветер и плотное серое небо, спустившееся на землю, означало только одно – дальше хранители никуда не летят. Иккингу катастрофически везло на все новое и неизведанное, так, что если бы сюжет развития человеческой цивилизации решили бы переиграть, то самое злополучное ньютоновское яблоко приземлилось бы именно на его голову. В тот день он даже с Астрид поссорился – все по законам жанра и, наплевав на всех, в том числе себя и обреченного на послушание Беззубика, рванул с отцовской крыши вверх, обтягиваемый мелкой моросью и сгущающимся туманом. Он спас не Джека. Он спас Кролика. Спикировал почти рефлекторно, хватило лишь дергания плечом, чтобы фурия все поняла – про их целостность с драконом вслух уже заикаться даже перестали – кому нужно каждый день втолковывать друг другу прописные истины? Мощное тело зверя почти вогнало их в штопор, пробив ими, орущими в два голоса и один ультразвук, толстенный слой воздуха до самой воды. И накрыло волной, хорошенько вымыв все тепло, облизав скользкостью изнанку экипировки. Выглядел ли тогда Иккинг круто? Это вряд ли. Со съехавшим на лоб шлемом, в облепившей тело одежде, скрипящей при каждом шаге, с огромной продрогшей кроличьей тушей на плечах, из-за которой собственных ног не видно было. И протез постоянно ввинчивался в раскисшую почву, агрессивно провоцируя на падения. Когда на выглядывающее из-под Кролика плечо легла огромная теплая ладонь, мальчишку даже в сторону отбросило от страха. Слава Богам, это оказался вовсе не отец. Северянин понравился ему сразу: большой, сильный, будто выполосканный в тепле и доброте – настоящий викинг. Викинги тоже так подумали: Хранители у них уже неделю. Иккингу только месяц назад пятнадцать исполнилось, но он же мужчина, он доказал всем, что мужчина - своей смелостью, отвагой и прочим списком достоинств, которые не так давно стали перевешивать значительную неловкость, нескладность и болезненную, просто, невезучесть. Иккингу постоянно наливают сегодня. А он еле успевает опрокидывать гигантские кружки в цветочный горшок позади себя – земля в нем уже пузырится и, кажется, вообще перестала быть землей. Северянин вчера заявил, что им, все же, пора. Все глубоко опечалились подобной новостью, ведь уезжали не просто люди, уезжали и «кудеса-а-а!». С печалью викинги борются одним единственным оружием, и каким конкретно, можно и умолчать, ведь очевидно же как ясное небо. Спасенный Кролик сейчас и в ус не дул, разъезжался ушами по столу, а лапами под ним. Вокруг с видом курицы-наседки хлопотала зеленая пташка, как выяснилось при знакомстве -Зубная фея, и вместе со своим пестрым птичьим роем пыталась привлечь внимание окосевшего посланника Пасхи. С Астрид творилась самая настоящая жесть. Она была старше Иккинга всего лишь на год, но последнее время только и твердила ему о том, что пора бы уже вырасти, что тут все уже взрослые люди, и дела у них взрослые, и что, драконы, конечно же, очень круто, но у ее подруги вот, например, отношения уже на совсем другом уровне. Иккинг был не совсем дурак, в общем-то, но какие уровни и в чем разница, он вообще не догонял. Сморкала ему гоготнул недавно, обслюнявив ухо, что у женщин такое бывает, и пусть он не парится, но в ближайшее время не зовет подругу на пруд в глубине леса, купаться. На что он лишь шлепнул себя ладонью по лбу и понял, что это трындец. Иккинг пробирался сквозь сгруженные повсюду дрыгающиеся или уже обездвиженные тела. Отец все же спалил на последней кружке и буквально силой заставил вылить в себя здоровую чарку «за Северянина». Слегка начало вести, раскачивая тепло в желудке при каждом шаге, поэтому Иккинг решил не гневить судьбу и отлежаться, пока их семейное древнейшее пойло не выветрится из организма. Он не очень уважал алкоголь, собственно как и прочие подобные увеселения, предпочитая тестировать новые снаряжения и рассекать воздух, вцепившись в гладкую шею своего дракона. Мягко, почти по стеночке, Иккинг добрался до ближайшей комнаты. Тащиться до собственной кровати возможности не представлялось, а в их «Доме для собраний» хорошо зарекомендовала себя практически оранжерея из узких дубовых коек. Здесь обычно ночевали такие же дети, каким он сам был два года назад, когда ему впервые доверили нечто более значительное, чем засаленные талмуды на тему того, как правильнее прикончить огнедышащего дракона при помощи одного лишь двуручного меча и пяти амулетов с кровью черепахи. Сейчас эта комната пустовала, но на последнем народном собрании ей все-таки обещали найти применение. За спиной мерцали неровные огни факелов, выплясывая на стенах тенями под веселую скрипочную музыку, доносившуюся из большего зала. Дверь растворилась с диким скрипом, но тут же компенсировала собственный шум полной звукоизоляцией в дальнейшем. Подперев сбитые, просмоленные деревянные доски с другой стороны, Иккинг впервые за вечер вздохнул полной грудью. Тишина-а-а… Как божественно приятно звучало это слово в одной лишь голове. В открытом настежь аскетичном окне похрустывали своей первобытной музыкой цикады, иногда соревнуясь в певучести с кузнечиками. На улице стояла глубокая, густая ночь, залившая небо, но проткнутая наконечниками желтеющих в отдалении звезд. В противовес медведицам и овнам, луна была поразительно-белой, насыщенного, даже режущего глаза цвета. Но ее плоский круг прилип слишком высоко, отчего бледный настойчивый свет спотыкался об оконный косяк и внедрялся в комнату уже надломленным и рассеянным, распластываясь по проходу между выстроенными изголовьями кроватей. Иккинг не выбирал особо, рухнул туда, куда вздумалось телу. * Он был духом. У духов свои заморочки. И то, что они вообще видели друг друга, заставляло задумываться над всем, чем угодно, вплоть до теории о сотворении мира и пространственно-временных дырах. Джек был духом, и видели его только духи. Дома. Во всем мире. Везде. Но не здесь. Хранителей вышла встречать вся деревня, а это что-то да значило. Промелькнула даже мысль о городе мертвых, но упивающиеся до зеленых чертей жители с мыслями всякими странными вообще предпочитали не иметь дела. Но когда Джек засыпал, он вовсе пропадал из виду, растворялся/исчезал/стирался. Если его нет даже в собственном сознании, то он и вовсе не существует, так? Хранители, более живые Хранители, разумеется, уже привыкли к подобным катаклизмам, но Иккинг себя в Хранители не записывал. - Кто здесь?! – он со страху чуть не распрощался с жизнью, приземлившись спиной на что-то рельефное, твердое и прохладное, явно не соответствующее по структуре стандартному стеганому покрывалу. Иккинг был уже в паре сантиметров от того, чтобы размозжить себе черепушку об на века заделанный пол, как вдруг, в последний момент его схватили за руку и решительно вдернули обратно. Оторопевший, взлохмаченный и опешивший напрочь Иккинг расширившимися глазами пялился в материализовавшуюся, но все еще отдающую в синеву фигуру недавнего знакомого. С Ледяным Джеком они общались не более чем со всеми остальными, и впервые дни тот произвел неизгладимое впечатление на всю ребятню поселения. Безбашенный, веселый и совершенно точно волшебный – под самую стать прочей тройке. Но у Иккинга было слишком много дел поважнее восхищенных вздохов – полет без дракона, как же, ведь пришельцев целиком и полностью повесили на его плечи, вынудив таскаться с их расположением, кормежкой и досугом дни напролет. Джек смотрел сейчас на него пронзительными проницательными глазами, высвеченный луной как самый настоящий дух, о которых Иккинг маленьким мальчиком читал в сказках. Его холодная, не совсем по-человечески крепкая рука все еще плотно стискивала запястье. Иккинг осторожно, как тогда, в первый раз с Беззубиком, опустил взгляд на эту самую хватку. Чувство чего-то необъяснимого и нереального накатило откуда-то сзади, заставив нервно сглотнуть собравшуюся во рту слюну. - Ой, извини, - Джек только что заметил собственную руку и тут же выпустил чужую из хватки. В уголках его рта залегла смущенная улыбка, и Иккинг не смог удержаться, чтобы не ответить ему тем же. - Я не думал, что кто-то кроме меня захочет вздремнуть в разгар вечеринки, - неловко хохотнул Иккинг, теребя рукой собственную шею. Отчего-то все казалось слишком неудобным, эта ситуация, в которую он попал с малознакомым …эм, некогда человеком, лунный свет, растекшийся только там, где нужно и их коленки, упирающиеся друг в друга на этой тесной койке. Но отпрянуть прямо сейчас казалось еще более нелепой затеей. - Да я тоже, - улыбнулся Джек, сверля Иккинга голубыми глазами из-под челки, - не знал, что есть еще один ненормальный, способный променять подобную пирушку на лишний час валяния в кровати. С этими словами он, не отрывая от собеседника насмешливого взгляда, очень плавно растянулся на покрывале, - явно использовал левитацию, сообразил Иккинг, - опустив голову на сплетенный из собственных пальцев замок. Беззастенчиво потянулся, явно не чувствуя никакого смущения, хотя они, вообще-то, разговаривали, так, между прочим, и закинул ногу на ногу, перебирая босыми пальцами. У Иккинга бровь вверх дернулась. Сразу захотелось убраться куда подальше. И даже если ему предстоит делить с Джеком комнату, это вовсе еще не значит, что ютиться надо будет на одной кровати, особенно когда вокруг не души и полно свободных мест. Иккинг заерзал, собираясь сползать, распустил на черном покрывале сеть складок из продавленной коленями ямки, но в какой-то момент понял, что слезть просто-напросто не сможет. Холод подступил к ногам, пробрался под штаны и захрустел изморозью, цепляясь за грубо сотканную шерсть на кровати. В недоумении Иккинг оторвал взгляд от собственных коленей, штаны на которых в самом деле заледенели, и перевел его на нарочито невозмутимое лицо соседа. Парень (хотя с учетом всей этой чертовщины, что принадлежала несомненно ему, духа было тяжело назвать именно этим словом) обернулся к нему, до этого рутинно разглядывая стену напротив, и получив в свой адрес удивление не самого доброжелательного характера, широко улыбнулся, открыв ненатуралистично белые зубы. Это странное веселье, плескавшееся в глазах напротив, как-то раздражало Иккинга. Наверное, именно поэтому, с Ледяным Джеком он сблизился меньше всего из всей пятерки, то есть, вообще не сблизился. Джеку на вид было лет семнадцать, вел же он себя как тринадцатилетний. Хотя, это тоже враки: в тринадцать самого Иккинга уже звали укротителем драконов. И, несмотря на то, что викинги получили репутацию, как народ веселый, все-таки разница между их веселостью и веселостью Джека была разительная – викингам приходилось взрослеть значительно раньше. За то, что играло сейчас у духа в ледяной радужке, тогдашнего еще кузнечного подмастерья не ставили ни в грош. - Что ты делаешь? – настороженно поинтересовался Иккинг, чувствуя, как к коже липнет промерзающая ткань. Его еще немного мутило после той кружки в честь Северянина, не добавляя обещанной беззаботности, а наоборот, заставляя чувствовать себя более уязвимым. - Я? – удивился Джек, даже прекратив раскачивать ногой в воздухе, - о чем ты? Разве я что-то делаю? В его прозрачных глазах плясали бесенята, а даже может быть, что самые настоящие черти, но его озорство – это то, что являлось основной темой для жалобных завываний у поддатого кролика, так что это было в порядке вещей и ненужно было реагировать остро. Иккинг, к слову, вообще мало на что реагировал остро. Но иней на покрывале и ногах никуда не делся, а вовсе наоборот, пополз выше. Начавший уставать от медовухи и неудобной позы, он оперся на руки, где-то в районе бедра Джека. - Прекрати, мне холодно, - Иккинг. Холодно не было. Было некомфортно. На этот раз Джек отпираться не стал, но внезапно все покрывало под Иккингом покрылось ледяной гладью, скользкой, как залитая маслом сковорода, и мальчишка, беспомощно дернув руками, разъехался на ладонях, как зимой на самом настоящем катке, рухнув лицом в подушку. Как только он оказался распластанный ничком, ледяная корка под ним моментально высохла, будто ее и вовсе не было. Над самым ухом брызнули со смеху. Потом кровать под боком заскрипела, несколько раз прогнулась под ощутимым весом, а сразу после, находящийся в плену подушки Иккинг почувствовал на нее, подушку, претензию. Край набитой пухом наволочки оттянули, принуждая вместе с перемещением ее, поменять и положение собственного лица, улегшись на щеку. Несколько секунд в глазах расплывалась чернота от давления на веки минутой ранее, да и темнота вокруг не играла на руку. Но первое, что увидел Иккинг, отодвинутый на край подушки - это лицо Джека на другом ее конце. Разом на кровати стало тесно. Тесно мучительно. Иккинг ощущал всей правой стороной тела, как вжимается в него чужая левая, словно вся масса другого человека навалилась на него и придавила, лишив возможности двигаться. Испуганно вытаращив глаза, Иккинг не увидел ничего, кроме двух сверкающих, улыбающихся льдин, которые являлись глазами Ледяного Джека, в каких-то жалких сантиметрах от себя самого. Сложившаяся ситуация напрягала. Иккинг хотел сказать что-нибудь, но дальше бестолково раскрытого рта он зайти не сумел. - Я вот думал все это время, - спокойно начал Джек, как будто бы его вовсе не напрягало то, что они почти дышали друг другу в рты, - почему вы видите нас? В смысле, не раз в год, не только зимой, например, а вот так, без всяких условий. М? - А? – только последний звук заставил Иккинга испуганно среагировать и буквально подскочить взглядом. Собственная недавняя мысль о ртах теперь не давала покоя. Он фактически чувствовал на своем подбородке дыхание рассуждающего Джека, безмятежно делящего с ним подушку. И все время его высказывания, глаза сами скашивали вниз, в ту часть лица, где было больше всего движения. На тонкие, бледные, почти неотличимые от прочей кожи губы, на темный язык, выплетающий звуки, на нечеловечески белые зубы. Так чудно было заглядывать внутрь духа. Иккинг покраснел. - Так что думаешь по этому поводу? – улыбнулись губы Джека, и как выяснилось, глаза. Сам он повернулся на бок, окончательно разворачиваясь лицом к собеседнику, на мгновение скривился от тонкого скрипа кровати под ним, и просунул ладонь под подушку. - Я думаю, - заторможено начал Иккинг, чувствуя жуткое неудобство от всего того, что сейчас происходило в этом темном выставочном зале кроватей, - что мы обязаны этим драконам. Я слышал, что есть места, где люди даже не подозревают об их существовании. Иккинг вышел на удачную тему. Её можно было развить, и действительно сносно поболтать, невзирая на обстоятельства. Последовав примеру Джека, Иккинг не очень уклюже перевалился на бок, удобнее пристроив поврежденную ногу. - О.., я тебя удивлю, - протянул Джек, всматриваясь в лицо напротив, - даже мы не знали о существовании драконов. Везде, где я был до этого, ни разу не видели драконов живыми. - Живыми? – Иккинг недоверчиво выгнул брови. - Ну, - хохотнув, поспешил поправиться Джек, - я имел в виду картинки, рисунки, книги. – Он провел рукой в воздухе, будто пытаясь нарисовать все вышеперечисленное. От этих движений расстояние между ними еще пуще сократилось. – То есть, о них все вроде как и знают, но это, вроде как и сказка. - Сказка? Пф-ф-ф… - Иккингу даже обидно как-то стало за драконов, - да они ничего, значит, в этой жизни не видели! Разве что… - он очень выразительно посмотрел на человека напротив, будто давая своим взглядом понять, что исключение прямо перед его глазами. Джеку такое внимание польстило. Он зачем-то придвинулся ближе, так, что если бы сейчас кому-нибудь из них вздумалось поджать ноги, этого бы не вышло – некуда деть колени. - Я покажу тебе кое-что, - вкрадчиво произнес он, и Иккингу в момент стало ясно, почему женская незамужняя часть населения так внезапно меняла свой типично-суровый самостоятельный тон на мягкий и доверчивый, стоило только где-нибудь поблизости объявиться Ледяному Джеку. Нет, тут не было романтических поползновений с чьей-либо стороны, вовсе нет. Просто Джек умел как-то по-особому очаровывать. И Иккинг, к своему стыду, начинал вестись на это, как будто бы он вовсе и не грозный воин, не раз спасавший деревню. Тем временем руку, лежащую вдоль тела, на бедре, осторожно приподняли за запястье. Как ни странно, Джек действительно был холодный, но вовсе не ледяной. Его ладонь обняла четыре пальца Иккинга, оставив в одиночестве большой, и поднесла к лицу хозяина. Иккинг заворожено, с непонятной опаской и трепетом наблюдал, как тот рассматривает его руку перед самым своим носом, перебирая пальцы, а потом, внезапно остановившись, согнул все, кроме трех посередине, и некоторое время поводив языком за щекой, выдохнул на них солидным клубом пара. На улице стояла ранняя осень, и такой поток морозного воздуха уже можно было считать чудом, но когда пар рассеялся, Иккинг обнаружил на собственных пальцах разноцветные ледышки, аккуратно повторяющие форму конечностей. - Ого-о… Даже несмотря на то, что Хранители прибывали в деревне уже достаточно долго, Иккинг все равно еще не могу привыкнуть к таким ненормальным явлениям. И пускай, где-то считают, что драконы – это сказка, все-таки живое существо, созданное природой, и что-то совершенно «паронормальное» - это разные вещи. - Ты попробуй, - предложил Джек, вдоволь налюбовавшись его реакцией, - сейчас только осень, и я не в лучшей форме, зимой такой пустяк будет казаться снежинкой в сугробе. До Иккинга не сразу дошло, что значит «попробуй», но он довольно легко сдался под настойчивым взглядом и выделил для себя указательный. Лед был полупрозрачный, можно было разглядеть собственную кожу сквозь него. А еще он был ярко красного цвета. Недолго думая, Иккинг засунул палец в рот. На языке почти сразу разлился сладкий, не по-осеннему сладкий вкус вишни. Иккинг вишню просто обожал, но летом практически не застал ее – в горах ягода считалась дефицитом, а он весь июль провозился с новым хвостовым каркасом для Беззубика. Но вылизывать собственные пальцы перед кем-либо, а тем более перед Джеком, было бы очень стыдно, поэтому слегка напрягшись, он зажал ледышку между зубами и откусил кусочек, опасаясь травмировать палец. Вытащив руку изо рта и рассасывая лед как конфету, Иккингу не оставалось ничего, кроме как восхищенно выдавить: - Квуфо. Джек рассмеялся. Пальцы не мёрзли, и лёд не таял. Иккинг понял, что не сможет осилить весь презент за раз и, сковырнув зубами остатки вишневого льда с указательного пальца, распихал их языком за щеки. Они тут же надулись, как у хомяка, а во рту стало так холодно, что начали саднить зубы. Однако Иккинг мужественно держался, ожидая, пока жар собственного рта расплавит ледышки, и можно будет сглотнуть сладкую, вкусно пахнущую воду. Джек смотрел на него пристально, внимательными прозрачными глазами, а на его губах остался только след незаметно стекшей улыбки. Еще с детства такое откровенное внимание дико смущало Иккинга и даже многочисленные, в том числе и боевые, заслуги, не смогли окончательно искоренить в нем это постыдную детскую стеснительность, поэтому он, не выдержав зрительного контакта, опустил взгляд, уставившись куда-то в ворот выцветшей синей толстовки. Кожа на шее у Джека была еще белее, чем на лице, чистая как лист лучшей бумаги и казалась тонкой, словно фрагмент искусного пергамента. Она туго обтягивала не особо развитые, но несомненно твердые мышцы, и сильно натянулась на кадыке, когда тот сглотнул. Иккинг сморгнул вместе с этим движением и как будто очнулся. По подбородку тоненьким ручейком текла прохладная, сладкая и липкая вода, которую Иккинг, задумавшись, не успел вовремя проглотить. Он запоздало сделал это, протолкнув жидкость вниз по горлу, и настороженно втянул воздух носом, опасаясь лишний раз раскрывать рот. Взгляд поднять он не решился. Происходящее показалось Иккингу настолько стыдной оплошностью, что он даже оцепенел, продолжая сверлить взглядом выпуклость кадыка на шее Джека, не в силах поднять руку и вытереть подбородок. Этого и не потребовалось. Внезапно к коже прикоснулись холодные пальцы, и Иккинг встревожено вскинул глаза, наткнувшись взглядом на полу прикрытые веки Джека. Тот смотрел куда-то мимо его глаз, ниже, в прочем, не сложно было догадаться куда, и взгляд этот был настолько пустым и отчужденным, что Иккинг и возразить ничего не сумел. Снова эта дьявольская магия? Джек все так же пялился на него, словно его сознание находилось сейчас в какой-то другой плоскости, а потом вдруг разом, чуть надавив большим пальцем, утер поблескивающую в лунном свете мокрую дорожку. Иккинга пот прошиб вдоль позвоночника. Такие вольности позволяла себе только Астрид, и то, когда у нее было исключительно хорошее настроение, и это понятно, ведь касаться так чужого лица это слишком… интимно? Джек наконец медленно поднял взгляд, заторможено устанавливая контакт с расширившимся глазами Иккинга, а потом подтянул к себе большой палец, на подушечке которого можно было различить следы вишневой воды, и коротко высунув язык, облизнул его. У Иккинга сердце пропустило удар. Спустя секунду он начал паниковать. А спустя еще одну, Джек резко дернул рукой вверх, обхватывая мертвенно-холодной ладонью шею Иккинга, теплую, с лихорадочно выстукивающей на ней жилой, и потянул на себя, вжимаясь ледяными губами в липкие от фруктового льда губы. Иккинг перестал дышать. Он был из тех людей, которые способны на отчаянные поступки во имя других, но практически беспомощны в отношении себя. То ли его тело подвело его, словно примерзнув к койке, то ли это колдовство Джека сковало его, а скорее всего можно смело назвать обе причины, но по факту, он лежал сейчас, недвижный и ошарашенный, а его губы целовал ни кто иной, как самый настоящий Хранитель. Да и не какая-нибудь зубная фея, а Ледяной, драконьи печенки, Джек! Иккинг не закрывал глаз, хотя, должно быть, стоило бы, ведь казалось, еще немного и они вылезут из орбит, настолько изумление переполняло его. Не опускал век и Джек, продолжая давить губами на губы Иккинга. Он придвинулся еще ближе, не отрывая рта, и мягко, насколько позволяло его ледяное тело, погладил большим пальцем кожу на чужой шее. А затем отстранился. И стоило между ними пройти хотя бы полоске воздуха, как в Иккинга, кажется, вернулось сознание. Он резко дернулся назад, как будто бы отшатнулся, если бы находился в вертикальном положении, едва балансируя на краю кровати, и возмущенно скривил похолодевшие по известной причине губы. - Что за черт?! – Иккинг настолько готов был заорать, что на выходе прокричал почти беззвучно, как в одном из своих кошмаров. Напротив него весело блеснули глаза-стекла. А потом, Иккинг мог поклясться, в них ухнуло что-то черное и растеклось по всей радужке. И что бы это ни было, оно не напугало его. Должно быть, раньше отец был прав, и Иккинг действительно никакой не бесстрашный, а самый настоящий идиот, потому что вместо того, чтобы броситься прочь, подальше от безумных духов, он лишь зло сжал в ладонях промерзшее до хруста покрывало и сурово уставился на Джека. - Я не знаю, как принято там у вас, духов, но на нашей земле мужчины не целуют мужчин. Назвав себя мужчиной, пусть и косвенно, он испытал отнюдь не благородное чувство гордости. Похоже, это Джек так отвратительно влиял на него. В ответ Иккинг не получил встречной грубости, ни чего-то еще, к чему могла его спешно подготовить собственная логика. Джек улыбнулся, и его губы, как раз таки, наоборот, кажется, порозовели. - На «нашей» земле мужчины тоже не целуют мужчин. У нас мужчины целуют тех, кто им нравится. Джек издевался. Иккинг чувствовал это. Во всяком случае, он был почти уверен, что чувствует. Потому что то, что тот сейчас говорил, было просто за пределами всякого разума. И самое ужасное, что Иккинг не находил в его словах ничего… неправильного. Потому что разве люди не должны целовать того, кто им действительно нравится? И значит ли это, что он сам действительно нравится Джеку? - Ты мне нравишься, - словно читая его мысли, ответил Джек. – Поэтому, я надеюсь, ты не будешь сильно против, если я попробую еще раз? Сегодня у него что, совсем нет права голоса или силы воли? Он вообще за себя постоять не может? Ведь в следующее мгновение Джек снова тянет его за шею, возвращая обратно на середину кровати, закидывает на него одну ногу, и это движение больше похоже на какой-то захват из неизвестного боевого искусства, чем на что-нибудь… другое. А потом целует его снова. В этот раз Джек настроен решительнее, но как-то умудряется держать тонкую грань между настойчивостью и насилием. Он давит губами на губы Иккинга, пока тот все еще изображает из себя что-то вроде недовольной статуи из некачественного камня. Некачественного – потому что тот идет трещинами непозволительно быстро. Когда Джек окончательно фиксирует его ноги, цепляясь за кровать пяткой, будто якорем, а после сползает руками с шеи на талию, прижимая руки Иккинга к его же корпусу, и пропихивает ему в рот свой язык, у Иккинга куда-то ухает сердце. Скорее всего, в живот, потому что там, по ощущению, оно застряло в силках и туже затягивает узлы. Кажется, Иккинг тупо не умеет не отвечать на поцелуи с языком. А как это вообще возможно? Особенно когда у него во рту еще не прошел вкус той самой чертовой ледышки, когда Джек сжимает все его тело, и да, сам Джек такой нереальный, что Иккинг даже не может с собой ничего поделать. Ни укусить, хотя бы, ни язык его выпихнуть из собственного рта. Вместо этого они целуются. По-взрослому, Иккинг это точно знает. Так грязно и сильно он никогда не целовался даже с Астрид. Джек мнет его губы, раскрывает их своими, вталкивает между ними свой прохладный язык, трется им о язык Иккинга. И Иккинг сам не замечает, как начинает слегка ерзать на оттаявшем покрывале, незаметно напрягая и расслабляя бедра, плавно поджимает пальцы на ноге. И Джек, конечно, чувствует это. Как тает между ними лед, да. Он ослабляет хватку ногами лишь для того, чтобы отцепиться пяткой от каркаса кровати, прекращая придавливать ноги Иккинга, а вместо этого втиснуться между ними, позволяя ему теперь оставить ногу поверх его. Его руки ползут вверх, кажется, выдавливая из Иккинга душу, так сильно они сжимают его, а затем пальцами одной оттягивает ворот чужой рубашки. Он делает это медленно, что Иккинг совсем не замечает этого, потому что слишком увлечен тем, как Джек покусывает его губы и подбородок, и тем, как приятно можно тереться о его бедро между собственными ногами. Так что, когда рот Джека сползает к его горлу, это кажется сюрпризом. Приятным, что уж там. Джек обнимает его плечи руками, а губами – еще недостаточно развитую трапециевидную мышцу, чиркая по коже зубами. Иккинг чувствует, что с ним обращаются так, как он бы вряд ли мог сам обращаться с Астрид. По крайней мере, в ближайшие годы, уж точно. Но ему хорошо. Черт, ему слишком хорошо. Как-то так случается, что жар из живота переходит в пах. Это чувствует и Джек, бедро которого все еще зажато между ног Иккинга. А еще Иккингу вообще очень жарко, наверное, он простудился из-за того, что Джек такой холодный. Ему хочется снять свою жилетку, которая застряла где-то на локтях и вся перекрутилась, жгутом пролегла между телом и кроватью. Джек делает это для него. Или для себя. Иккингу все равно. Он просто вяло высвобождает руки из рукавов, переворачивается на спину, когда Джек слегка толкает его в плечо, опрокидывая. Потом они вместе выравниваются, чтобы вернуться на середину кровати и не свалиться ненароком. И Джек накрывает его своим телом. Он явно больше его – выше и шире в плечах, хоть они и слегка костлявые, и никогда уже не разовьются до той широкой спины, которой обзаведется сам Иккинг лет через пять. Но он легче, чем должен быть, в любом случае. Иккинг вспоминает про левитацию и неожиданно для самого себя просит о том, чтобы тот лег на него всем весом, потому что ему хочется. - Ляг на меня всем весом, пожалуйста, - он шепчет в шею Джеку и смущается своего больного и детского голоса. Ему хочется быть хотя бы на два года старше, чтобы они с Джеком были ровесниками. Джек слушается, хоть и делает это плавно. И когда из Иккинга на несколько мгновений вышибает дыхание, ему это нравится. Потому что вскоре Джек уже дышит ему в рот чистым кислородом, что, конечно же, невозможно. У Джека руки холодные, но чем больше он трогает Иккинга, тем теплее они становятся. Так что когда они пробираются под суконную рубаху, в вырезе которой у Иккинга уже темнеет синяк, они кажутся лишь немного прохладнее нормы. Джек не делает ничего особенного, просто оставляет руки там, на боках под кофтой, и принимается выцеловывать Иккингу шею. Он ничего не говорит, просто дышит, часто, иногда забывается, и его губы слегка примерзают к коже. Жар в паху у Иккинга усиливается. Ему очень нужно сейчас, чтобы Джек был еще ближе, чтобы Джек перебросил одну свою ногу через его и позволил бесстыдно тереться о свое бедро, как делал это раньше. Но вместо этого тот просовывает руки под бедра Иккинга, слегка сгибаясь для этого, так что его волосы щекочут Иккингу подбородок, и ненавязчиво разводит их чуть шире. Все это так плавно и не давяще, плюс Иккинг слишком занят тем, что запускает пальцы в бесцветные волосы, которые пахнут ядерно-морозным утром, что ничего почти не замечает, пока Джек не ложится на него снова, вновь накрывая его рот своим, и толкается бедрами вдоль его тела. Вот теперь Иккинг понимает – не одному ему жарко там, внизу. Там Джек твердый. И когда тот повторяет движение, не забывая мокро проезжаться по его припухшим губам своими, поясницу Иккинга пробивает приятной судорогой. Так что на третий толчок он уже сам приподнимает бедра, скользя металлическим протезом по гладкому покрывалу. Будь он старше, он назвал бы то, что они делают, каким-нибудь грязным и горячим словом, но он может только дышать горячечно сквозь распухшие влажные губы, облизываться жадно, когда Джек целует его плечо, трется своим пахом о его и щекочет его щеку своими мягкими морозными волосами. Когда у Иккинга начинает сильно пульсировать в штанах и, кажется, под веками, Джек рваными неладными позывами пытается отыскать его руки на кровати. Он находит их вцепившимися в покрывало и напряженными. Отцепляет их от ткани, берет в свои, сцепляясь с ним пальцами, и тянет вверх, вжимая в матрац по обе стороны от взмокшей головы Иккинга. Он начинает шептать что-то о том, как смотрел на него все это время, как сам Иккинг не обращал на него внимания, каким красивым Иккинг был, когда вытаскивал Кролика в первую их встречу, и какой красивый Иккинг сейчас. И Иккинг, кажется, больше не любит Астрид в этот момент. Он просто не вспоминает о ней. Сейчас он любит Джека, и ему кажется, что так было всегда. Конечно же, он ошибается. Но в следующий момент Джек снова целует его, нежно, отзывчиво и чутко; смотрит на него из-под бесцветной челки глазами… карими. Совершенно обыкновенными, живыми глазами. И совершает еще несколько тяжелых, тесных скольжений, перед тем как лечь и, захватив бедра Иккинга, вдавить его в себя. У Иккинга что-то происходит в мозгу. Там, кажется, что-то лопается, забрызгивает его глаза изнутри чем-то ярким и пятнистым, потому что на протяжении следующих секунд тридцати, которые длятся целую вечность, он не видит ничего. Ни ярких волос Джека, ни его синей толстовки, ни даже старых деревянных балок на потолке. Наверное, он сам лопнул как мыльный пузырь, и его больше нет – он сейчас оседает цветными разводами на покрывале под Джеком. Но нет, через какое-то время он промаргивается. Дышать тяжело, и это никак не способствует прозрению. Джек лежит на нем как покойник – бледный смертельно и совершенно недвижимый. И Иккингу становится страшно. И когда он вскакивает, опрокидывая его с себя, роняя его на лопатки на противоположный край узкой кровати так, что его белая голова чуть ли не свисает вниз, он видит лицо Джека. Тот улыбается. * Штаны были мокрыми. Может, на те бесконечные минуты он и правда превратился в мыльный пузырь? Черт знает. Иккингу просто стыдно, ведь он такой красный, вспотевший и непозволительно счастливый. Но Джек сгреб его в охапку и ткнул лицом себе в плечо, отчего Иккинг расфыркался как котенок, потому что угодил носом прямо в ткань и почти что втянул ее ноздрями. Иккинг засыпает быстро, потому что рядом с Джеком воздух по-горному свежий, а еще – Джек теплый. * Иккинг проснулся поздно. Никого не было рядом. Наверное, вчера вообще не было ничего, потому что, открыв глаза, он первым делом увидел чистый, гладко вытесанный потолок своей спальни. Он вскочил как ошпаренный, не умывался, и едва ли успел вообще одеться, чтобы выбежать на улицу. Снаружи было полно народу. Люди ходили толпами, как во время ярмарки или трехлетней годовщины перемирия людей и драконов, распадались на единицы разных тел и вновь слеплялись во что-то единое, перемешиваясь между собой. Огромных трудов Иккингу стоило пробраться к центральной площади – там было наиболее шумно. Он вырвался вперед, довольно грубо растолкав горожан, чего никогда не делал прежде. Но там никого не было. Нет, вернее, были конечно. Куча народу, все они болтали о чем-то, восхищались, спорили, а кто-то даже плакал. И Иккинг знал почему. Потому что у него самого выступили на глазах слезы. Он не плакал чертовски, чертовски давно. Он не заплакал и в этот раз. Но слезы, застывшие слюдой меж век не смогли скрыть пустоты в центре площади: саней Северянина, которых они готовили вчера всей деревней, уже не было. Иккинг не плакал. Он развернулся и побрел к себе домой – протез стукался о булыжники, ввинченные в песчаную дорогу, и выбивал из них искры. Он чувствовал себя одиноким и разбитым, хотелось лечь в кровать и не вставать весь оставшийся день, но он знал, что так станет только хуже. Когда он помыл голову, умыл лицо и понял, что темно-синие пятна на плечах и шее, все-таки, не ототрутся, он решил наконец отвесить шторы. На дворе было тепло. Ну, может быть, не очень, но явно больше нуля градусов. На стекле витиеватой изморозью было выведено три слова. Три слова, которые не меняют, в общем-то, человеческую жизнь, но их было достаточно. «Увидимся в сочельник».