Песчинка

      Олег Волков никогда не смог бы вспомнить ни одного из них: ни одного лица тех мужчин, женщин, детей, судьбы которых оборвались его, Олега, рукой. Даже сейчас, лежа на спине посреди разоренной сирийской деревни, с пулей в боку, чувствуя, как кровь медленными толчками вытекает из раны, он не вспомнил бы их. Даже сейчас, когда над ним склонилось изможденное, грязное лицо сирийского боевика, который выискивает в его глазах признаки жизни, стараясь понять, умер ли он. А в самом ли деле он умер?.. ***       Олег всегда любил эту их семейную традицию: по выходным кататься по вечерним дорогам на старенькой отечественной машине. Он любил слушать гул почти отжившего своё двигателя, любоваться мелькающими пейзажами. Но больше всего, Олег любил тех двоих, что сидели впереди него, ближе к лобовому стеклу. Любил их лица, улыбки и то, как они втроем подпевали веселым песенкам, звучащим из радиоприемника. Олег брался руками за спинки передних сидений, и, протиснувшись в промежуток между ними, изо всех сил старался петь в такт родителям.       В эти минуты Олег знал, что он не один, и казалось, так будет всегда…       Он так никогда и не узнал, откуда вдруг на пути появился тот ревущий грузовик. Последнее, что Олег помнил – две яркие фары. Удар был мощным; мальчик даже не сразу осознал, откуда взялся звук бьющегося стекла, и почему за кратким ощущением полета, к нему пришла боль от ударов об асфальт. Он лежал на спине, оцарапанный, окровавленный и видел только бескрайнее звездное небо, раскинувшееся над ним. Звезды лишь весело мерцали и смеялись над ним, ведь он был для них только песчинкой, крошечной и неприметной.       А в следующий миг всепоглощающий взрыв пронизал собою всё и вся. Багрово-алое пламя танцевало в остекленевших глазах мальчика, подобного мертвому. Но он не был мертв. *** Олег Волков был жив. Жив. ЖИВ! И сейчас он кричал это в лицо сирийскому боевику, собрав последние силы и вложив их в единственный удар армейским ножом, спрятанным за пазухой. Олег отшвырнул тело в сторону, поднял глаза к звездам, и зарычал, сдерживая слезы. Для далеких светил он останется песчинкой навсегда, а они будут вечно смеяться над одиноким бездомным волком.