Опричный Молитвослов

"Горевала в тоске Настасья, Обливала себя слезами, Посрывала все покрывала. Отчего же мне эти страсти?" Nautilus Pompilius

По приезде в Слободу князь Никита Серебряный хмур был, как грозовая туча, ясными очами своими грозно вокруг поглядывал да выжидал – схватят ли его под руки да утащат в застенки к Малюте, али к Государю пригласят. Всё с той же краснокаменной широкой лестницы глядел на него зорким взглядом Басманов, в платье, жемчугом исшитое, зябко кутаясь – ветер уж с севера дул, да и день к вечеру клонился. Развернувшись на каблуках, Фёдор Алексеич застучал ножками по ступеням, скрываясь в коридорах, подальше от глаз Никиты Романыча. «Не упросил, видать», - подумалось князю Серебряному, и, откинув полы плаща своего красного, по-молодецки резво спрыгнул он с лошади, прямиком к Борису Фёдорычу направляясь. Думалось князю, что мудрый старый друг подскажет ему теперь, как дела обстоят в Слободе, в духе ли Государь, да сможет ли Никита за себя и за молодцов своих прощение вымолить. Годунов шибко сильно его не обрадовал, но надежду дал, мол, Царь-Батюшка сегодня в добром расположении духа. Прождал Никита Романович со своими молодцами на крыльце Государя до вечера, часа своего судного дожидаясь с тревогою. И не зналось ему, что делается за стенами краснокаменными в царёвой опочивальне.

***

- Государь, свет мой, солнышко моё ясное! Ну прости ты ему глупость его! Знаю я, уж верно знаю, что не сам Никита Романыч из тюрьмы-то ушёл. Увели его разбойники, псы окаянные, увели силою. Сам бы он, знаешь ты сам, ни за что не пошёл! Своею волею не пошёл бы он против слова твоего, Государь! – Фёдор льнул к напряжённым плечам Иоанна, как ласка, ластился, нашёптывал на ухо, по плечам и челу его пальцами тонкими поглаживал, упрашивая. Не первый день уж бился он, у Государя милость для Серебряного вымаливая. - Не ты ли говорил мне, Федя, что Никитка – враг мне. Был, есть и будет. Нос от него воротил, как от опальника, ссылки его желал. А теперича что с тобою, Федя? Не заболел ли ты часом? – грозно взглянул Царь взглядом зорким в бездонные глаза Фёдора, но Басманов не дал себе смутиться. Лишь слаще ещё улыбнулся Иоанну и защебетал пуще прежнего. - Надежа-Государь, ты ведь знаешь, что встретились мы с Серебряным на поле ратном. Помог я ему татар посечь да потом потолковал с ним немного. Прав ты был, свет мой, Царь, во всём прав! Мысли у князя все об Руси, все об государстве да об твоём царском здравии! Так уж он бранил меня, слышал бы ты, как он бранил! Мол, плохо охраняем мы Слободу, мол, идём на поводу у твоей беспечности. Ты не серчай, Государь, на речи его прямые! Он ведь прав, во всём прав! – Басманов сел, как бывало на пирах, в ногах у Ивана Васильевича, и, снизу в глаза Государю заглядывая, стал ему, как птичка, нашёптывать, - Хорошую службу ещё сослужит тебе Никита Романович. Я ведь знаю, соколик мой, что не все мысли у тебя об казнях да об опальниках. Верные люди нужны тебе, свет мой, преданные! Никита предан тебе всем сердцем своим чистым. Не гони его, Государь! Призадумался Иоанн, думы его нелёгкие отразились на лике его тёмном. Брови густые, хмурые сдвинулись вместе, а взгляд помрачнел. Думал Царь о том, почему вдруг мил стал Никитка Фёдору, отчего стал он, земщина, люб молодому опричнику. - Что же, Феденька. Услышал я просьбу твою. Любо видеть мне, как ты за Никитку заступаешься. Так уж и быть, выйду я к нему, но позднее. А сейчас… - Царь склонился грозною тенью над Басмановым, цепкими пальцами ухватив его за острый подбородок и заставив в очи себе взглянуть прямо, - Утешь меня, Феденька. Шибко устал я от забот государственных, от дум нелёгких умаялся. Фёдору довольно было одного лишь государева слова. Встал он на колени пред Иоанном, полы одежд его богатых раскинул в стороны и склонился над поясом его, кудри смольные по бёдрам Государя рассыпав…

***

Из оконца потайного наблюдал Фёдор Алексеич, как Государь говорит с разбойниками, но взгляд его ясный был прикован лишь к алому плащу Серебряного. Князь стоял, гордо вскинув голову, и смотрел Государю в глаза без тени страха, но с виною и покорностью. Донеслись до Фёдора слова государевы грозные: «Здравствуйте, оборванцы!» И вздрогнул Басманов от голоса его. «Не умолил! Господи, милостивый, неужто не умолил?» Уж хотел было барин на двор кинуться да Царю в ноги упасть, лишь бы не бранился он на Серебряного, лишь бы казнить его не приказал. Но затем заметил он соколиным своим взором лёгкую улыбку на устах Никиты Романыча, и сердце его оттаяло, успокоилось, перестав раненной птицей биться в груди. Простил. Простил Государь! Ай да Федька, ай да молодец! Вымолил! - Никита! – громким шёпотом окликнул князя Басманов, когда тот вышел со двора и собрался уже было оседлать лошадь. Серебряный встрепенулся, оглянулся и, заметив Фёдора, подошёл к нему, удивлённым взглядом с головы до пят стан его осматривая. Не ведая, что творит, Федька обнял князя за плечи, едва тот подошёл к нему ближе, и зашептал на ухо ему колдовским своим голосом: - Как я рад! Знал бы ты, князь, как сердце моё радуется! Простил тебя Государь… Я ведь говорил, что умолю его. Говорил! - Фёдор Алексеич, чего это ты… - объяв ладонями своими широкими узкие Федькины плечи, насилу отодвинул его от себя князь, в глаза синие с сомнением и недовольством скрытым заглядывая. Похолодело у Фёдора всё внутри в один миг. - Ах, прости, князь! – исподволь смешливо воскликнул барин и тряхнул головой, будто от морока избавляясь, кудрями своими смольными пружиня и звеня жемчужными серьгами, - Что ж это я, правда, повис на тебе, аки баба. Ты изволишь прямиком на границу ехать теперь, княже? Ну, езжай! Доброй дороги тебе, Никита Романыч! – и поклонился Фёдор в пояс, глаза свои больные, мокрые от князя пряча. Завидел князь Серебряный, как надломилось что-то в юном опричнике. Будто бы и сам не свой он стал – шибко уж радостный, развесёлый. А обнял-то как! Аж в груди всё сдавило. Силы-то в руках у него немало. - Да, поеду. На границе служиться мне будет легче, нежели здесь. Не привыкший я к обычаям слободским, - просто развёл руками Никита Романыч, силясь в глаза Басманову заглянуть, а тот только взор свой за кружевом волос прятал молча, - Фёдор Алексеич? – позвал недоуменно князь, и брови его русые сдвинулись, едва завидел он, что вмиг мрачнее тучи стал опричник. - Поезжай, князь! Не буду тебя боле задерживать, - слышно было в юном голосе барина надломленность, хоть и пытался он за весёлостью спрятать тоску свою. - Обо мне ли ты печалишься, Фёдор Алексеич? – молвил князь, но ответа не услышал – лишь за рукав схватил его Федька худыми своими пальцами, богатыми перстнями испещрёнными, и за собою повлёк его вглубь двора. И будто околдован вмиг стал Серебряный, не было мочи у него молчаливой этой тоске и настойчивым рукам сопротивляться. Шёл он за Фёдором послушно, как телёнок за мамкой, покуда не завёл тот его в избу, большую и светлую, сразу на шею Никите Романычу кинувшись. - Ты, князь, молчи. Пропал я совсем с тобою… Пропал! – заглянув взглядом больным и горестным в светлые очи князя, прильнул опричник губами сладкими, мягкими к сухим и грубым его губам, целуя жадно, отчаянно, неистово. Словно в последний раз. - Снова околдовала меня, ведьма проклятая, - хрипло зашептал Серебряный, едва от губ ласковых и мягких оторвался, в чёрно-синие озёра очей Басманова глядя, - Что же ты со мною делаешь? - Ты первым сгубил меня, княже! – в сердцах воскликнул Федя и приник вновь к устам его, поцелуем нежным их запечатывая, - Поди скажи своим разбойникам, что ты по утру на границу отправишься. Скажи, чтоб не ждали тебя. И Никита Романыч пошёл. Будто околдованный, вышел он со двора, с молодцами своими парой слов лишь обмолвился и со всех ног обратно на двор кинулся, в избу знакомую залетая, как Мамай. Фёдор ждал его: скинул уж с себя богатые одежды, меха, бусы, кресты и образа, лишь лёгкая рубашка осталась на нём, одно плечо молочно-белое оголяя. Сам себя не помнил Никита, когда зацеловывал эти мягкие плечи, когда прижимал разгорячённое гибкое тело к постели, когда ладонями гладил бархатные бёдра и ноги стройные в стороны разводил, меж них на Фёдора наваливаясь. Басманов был весь, как жжёный янтарь, плавился в руках, откликался лаской на ласку, перстни свои тяжёлые поснимал, пальцы длинные, прохладные в русые волосы вплетая. Мурлыча и сладко всхлипывая, впивался он в грудь князя аккуратными ноготками, заставляя на загорелой коже пестреть красные полосы. И Никите казалось, что он совсем лишился рассудка, когда губы его жадно ласкали мягкую шею, на коже тонкой и бледной алые следы оставляя. А потом что-то враз переменилось в глазах Басманова: он ласково толкнул князя в грудь, заставив отвлечься от своего тела, уложил на спину, прижав лопатками к постели, оседлал сверху и впился горящим взглядом в ясные глаза Серебряного, поволокой страсти замутнённые. Никита Романыч, словно заколдованный, смотрел неотрывно, как бугрятся под бархатной кожей мышцы на животе Басманова, когда тот гибко двигался на нём, как сжимаются округлые бёдра, принимая в себя его плоть, как дрожат его белые ручки, в широкую грудь князя вновь ногтями впиваясь. Если это – грех, Серебряный готов был стать грешником и сгореть в Адском огне, лишь бы не было этому безумству никогда конца, лишь бы смог он бесконечно долго дышать этим невыразимо терпким и сладостным запахом васильковых цветов. Они долго потом лежали, и Федя уютно устроил кудрявую голову на широком плече Серебряного, потихоньку в сон глубокий проваливаясь. А с утра разбудил их звонкий детский смех и оклики из-за стены: «Батюшка! Батюшка, вставай!» И маленькие детские кулачки застучали в деревянную дверь, с вечера плотно закрытую, скрывающую за собой грех великий. Нечего было ответить Басманову на изумлённый взгляд светлых глаз Никиты Романыча. Фёдор лишь быстро накинул на испещрённые поцелуями плечи рубашку да домашний кафтан и вышел из комнаты, успокаивая вмиг своего в очередной раз заигравшегося сына. Серебряный знать не знал и ведать не ведал, что имел Басманов сына Петрушу, ни о том, что был он женат и роднился сим браком с Царём. Позавтракав блинами, что жена Басманова – Варвара – напекла с утра, Серебряный, весь в смятении и полный сомнений, уехал ко границе на службу. Сам себе он дал зарок боле не видеться никогда с Фёдором Алексеичем.