Sic itur ad astra

Последние несколько дней единственное, что чувствует Лиам – боль. Не слишком сильную, чтобы элементарно сдохнуть от болевого шока, но и не такую, чтобы просто машинально проглотить таблетку или отмахнуться от неприятных ощущений, как от назойливой мухи. Ныло всё. От корней волос до костей, и единственное, что ему оставалось – тихо поскрипывать зубами, стараясь не выплеснуть свою боль на других стремительным потоком раздражения, злости, ненависти. На кого он злился, и уж тем более кого ненавидел – непонятно ему самому. Но самое главное – болело сердце. Он задыхался от периодических спазмов, которых на самом деле и не было. Придумать их было легко, но избавиться… Тугие ремешки обхватывали грудную клетку и постоянно стягивались, будто пытаясь сломить ребра и раздавить сердце, превратить его, Лиама, в кровавую груду костей и прогнившего насквозь мяса. Он начал разлагаться ещё тогда, когда Зейн хлопнул дверью его номера, перед этим крикнув прямо в лицо то, что он уходит. Правда, до Лиама дошла вся картина произошедшего только тогда, когда Луи начал сносить с петель многострадальную дверь с криками о том, что «чертов Малик собрался валить из группы». То, что было дальше, он помнит смутно, да это уже и не важно. Важно то, что с каждым днем пребывания в заточении в собственных мыслях он переходил из одной стадии гниения в другую. И так шаг за шагом он превращался в труп, пролежавший на солнцепеке несколько месяцев подряд. Только вот не было ни солнцепека, ни месяцев. Была тьма комнаты, концерты и чуть больше недели. Слез не было. Нет, они не закончились, они просто и не начинались. Глаза были сухие, но красные сеточки сосудов были хорошо видны и, можно сказать, сочетались с карим цветом радужки и бордовой растянутой футболкой, из которой он не вылезал, пока был в номере. Веки опухли, но гримеры это удачно скрывали, и от этого было тоже больно. А ещё было больно от того, что на сцене их было четверо. Лиам постоянно оглядывался, пытаясь отыскать глазами Зейна и улыбнуться ему, подмигнуть, или хотя бы быстро кивнуть. Но, забываясь и мотая головой в разные стороны, он спустя пару мгновений вспоминал, что того, кого он ищет, больше нет рядом. И это осознание наваливалось тяжелым грузом на плечи, которые так и стремились опуститься. Что их обладатель не делал из обыкновенного чувства упрямства, которое и позволяло делать обыденные, но очень важные для него вещи. Не было бы упрямства – не было бы уже и Лиама. Иногда на его лице образовывалась небольшая улыбка, но увядала она слишком быстро, чтобы можно было принять её в серьез. Уголки губ лишь немного приподнимались, а какая-то искорка прокрадывалась в его глаза, как это тут же исчезало. Искра затаивалась, а губы вновь поджимались. И от этого было больно уже его друзьям, которые тоже переживали. Но они переживали не только за Зейна, но и за Лиама, который, похоже, стремился похоронить себя заживо. И это ему удавалось весьма неплохо. После очередного концерта Лиам как всегда прощается с ребятами, желая им спокойной ночи, тайно жалея, что его ночь снова будет кошмарной. И обреченно ложась в холодную постель, он вновь берет в руки телефон чтобы по привычке бессмысленно мучить себя часами напролет, ломая себе кости с помощью новых фото Зейна, бесчисленных сообщений фанатов и постов о разваливающейся группе. Но когда Лиам с некоторым удивлением натыкается на сообщение от пользователя с очередным сумасшедшим ником, который убеждал всех и вся, что песня Зейна «I Won't Mind» написана для Пейна, в его голове что-то опасно щелкает, и он немедленно погружается в воспоминания. — Зейн, что ещё за «I Won't Mind»? — с интересом спрашивает он, глядя в экран ноутбука Малика. Зейн, который ещё мгновение назад рылся в своей сумке, пытаясь выудить из неё свою любимую майку, мигом подскочил и стащил ноутбук с колен Лиама, попутно захлопывая его. В темных глазах смешался испуг и какой-то ничем необъяснимый восторг, который граничил с ужасом. Глядя на недоумевающего Лиама, он провел руками по волосам и отложил ноутбук как можно дальше. — Что там, Зейн? — с подозрением спросил Лиам, прищуривая глаза. — Это ты узнаешь только тогда, когда конец света наступит. Извини, — нервно хмыкнул тот и, всё ещё поглядывая на Пейна, продолжил шарить в отсеках чемодана. Найти эту песню и включить её было то ли огромной ошибкой, то ли самым правильным решением, которое Лиам принимал за последнюю неделю. Но когда тягучий голос с первой секунды полился из динамика, Лиам оцепенел. Don't look around сause love is blind / Не оглядывайся вокруг, ведь любовь слепа And darling right now I can see you / И милый, сейчас я наконец вижу тебя. В его голове происходит нечто невразумительное. Мысли мечутся, словно рой пчел, создавая такой шум, что не слышно ничего, кроме них и слов песни. Эти жужжащие звуки напоминали голоса людей, которые что-то говорили Лиаму прямо в уши. Он не понимал ни слова, но это не было так уж и важно. Он не вслушивался ни в эти звуки, ни в слова песни, но слышал и то, и другое слишком остро, остро до боли. I'm feeling proud so without a doubt / И с гордостью без всяких сомнений I can feel you / Я чувствую тебя Слова резали на части. Острые лезвия вонзались в тело легко, поворачивались вокруг своей оси ещё легче. Кожа трескалась и быстро покрываясь зеленоватым налетом, осыпалась. Разворошенная плоть чернела. Но слез все равно не было. Cause we are who we are when no one's watching / Ведь мы - просто мы, находясь наедине And you're right from the stars сause you know I've got you / С самого начала ты знал, что ты уже в моей власти. Лиам нашел в себе силы издать тихий смешок. Да, он знал об этом с самого начала, но он никогда не говорил об этом Зейну. Он не должен был об этом знать, ни в коем случае. «Но он знал, — услужливо подсказал внутренний голос. — Знал, и ушел». Yeah you know I've got you / Ты знаешь, что я заполучу тебя. «Давным-давно, Зейн. Давным-двно». Эхо этих слов отзывается ещё долго, стуча набатом по барабанным перепонкам, по позвоночнику и плечам, стараясь сломить его. И он ломается. Слышит, как с оглушительным звуком крошатся кости под тяжестью его голоса и слов. I won't mind / Мне все равно Even thought I know you'll never be mine / Хотя ты никогда не будешь моим И пусть поется это совсем с другой интонацией, Лиаму кажется, что в голосе Зейна насмешка. Немного злая, немного грустная. И это ломает его ещё сильнее. I won't mind / Мне все равно Even though I know you'll never be mine / Хотя ты никогда не будешь моим Кто-то словно набрасывает на его шею веревку и душит. Не так сильно, чтобы он мог, наконец, умереть. Но настолько, чтобы остались синюшные полосы и жалкие хрипы вместо голоса. А веревка сжимается все сильнее, постепенно сползая вверх, точно под подбородок и на секунду ослабевает, чтобы он успел глотнуть воздуха, а потом стягивается еще сильнее. Never be mine / Не будешь моим Never be mine / Не будешь моим В голове все еще глухой шум, который на этот раз не мешает. Лиам отчаянно ухватывается за него, лишь бы выскользнуть из петли, которую набросил на него голос Зейна. Сам Зейн. И сделав это, он просто застыл, вновь безвольно лежа на кровати и прислушиваясь к глухой мелодии и родному голосу, который просто хотел его убить самыми изощренными способами. We messed around until we found / Мы долго все портили, пока не осознали The one thing we said could never ever live without / Что не сможем жить без этого Пальцы Лиама скользят вниз по шее, нащупывая артерию, будто проверяя, на месте ли пульс, затем продвигается дальше и нащупывает цепочку и ключ, висевший на ней. Наверное, ему нужно отдать его обратно Зейну. Только вот он думал об этом с тех пор, когда тот всучил его ему посреди ночи, ворвавшись в номер. Но он этого так и не сделал, хотя Малик был всегда рядом. Сейчас его рядом нет, поэтому ключ возвращать пока некуда. И, наверное, именно эта мысль заставляет его глаза щипать. И слеза просто скатилась по щеке прямо на экран телефона, который был единственным источником света в комнате. I'm not allowed to talk about it / Мне не позволено говорить об этом вслух But I gotta tell you / Но я скажу лишь тебе Слеза превращается в две, затем в три, и на этом Лиам перестал считать. Он перестал напоминать безвольную куклу, взял телефон в руку и с силой бросил его в сторону стены. Видимо, слабо, раз он просто легко с ней столкнулся и приземлился на ковер. Голос Зейна все ещё лился из динамика, но заглушался ворсом ковра, но от этого становилось лишь больнее. И, задыхаясь от слез, Лиам понял, что шептали ему все эти голоса в его голове. Зейн. Зейн. Зейн. Чертов Зейн, что ушел, оставил его, будто перестал существовать. Будто его не было вообще. Будто он – всего лишь его больная фантазия. Казалось, слезы не принесли успокоения, лишь усилили боль, которая не накатывала волнами, как раньше. Сейчас она просто била ежесекундно, не прекращая своего давления ни на миг. Казалось, еще чуть-чуть и его не станет. Но он все еще был. Наверное, чувствовать боль – его призвание. Слово «боль» даже звучит так же, как его фамилия. «Payne» и «Pain». Раньше это казалось интересным и даже смешным. А сейчас ему явно не до смеха. Он лишь хотел, чтобы стало легче. Хоть немного. Never be mine / Не будешь моим Never be mine / Не будешь моим И под последние секунды песни, что слабо доносилась с противоположного конца комнаты, Лиам вспомнил о словах Зейна. «Это ты узнаешь только тогда, когда конец света наступит». Видимо, это и есть его конец.